Её единственная страсть - Роберта Лэтоу

От музея Гуггенхайма было рукой подать до дома на Пятой авеню, где находилась просторная квартира Эдер с окнами на Центральный парк. Лифт открывался прямо в ее холл. Эдер открыла большие японские двери шестнадцатого века – тигры на них были изображены так искусно, что, казалось, готовы прыгнуть. В большой гостиной стояла темнота, оттуда был виден ночной Нью-Йорк, луна и звезды походили на театральный задник. Держась за руки, Гидеон и Эдер отвернулись от этого зрелища и пошли в спальню.

Голую Эдер Гидеон находил еще более привлекательной, чем одетую. Не только из-за красивого, почти совершенного тела: полных, округлых грудей, сосков сливового цвета, весьма соблазнительных, тонкой талии, чуть полноватых бедер, изгиба спины и высокого зада. Она обладала какой-то утонченной сексуальностью. Волосы внизу интриговали Гидеона, возбуждали желание исследовать эту самую интимную часть Эдер.

Длинные, тонкие руки, совершенные бедра, стройные ноги, узкие ступни…

Раздевшись сам, Гидеон поднял женщину на руки, понес к кровати и уложил на бок. Она не потянулась к нему, не поцеловала. Эдер никогда не ласкала Гидеона.

Позволяла себя ласкать. Ждала, что он пробудит ее страсть. Гидеон стал целовать ее груди, соски, покусывать и ласкать их, провел пальцами по щели между ног, нежно коснувшись мягких, скрытых губ. Эдер застонала. Гидеон перевернул ее на живот и поставил на колени; положил ей подушку под голову. Несколько секунд наблюдал, как она приготавливается: Эдер оперлась на предплечья и раздвинула ноги пошире. Он поднялся и медленно взял ее сзади. Глубоко вошел в нее и, держа за талию, стал совершать долгие, легкие движения. Она прижалась к нему задом, требуя продолжать. Тело ее напряглось, сердце часто забилось. В миг экстаза она вскрикнула, не отпуская его, и Гидеон приник к ней, обезумев от страсти. Извергнув семя, он в прямом смысле слился с Эдер. Они принадлежали друг другу, были одержимы друг другом. Да, эта женщина могла доводить Гидеона до одержимости. Он отдавал ей себя в самой первобытной неистовой, волнующей форме, а она принимала его всем своим роскошным телом. Удержать семя, вкус мужчины, быть заполненной им было для Эдер самым естественным проявлением, самой возвышенной из страстей.

Любовники вернулись в музей через полчаса. Люди общались, смотрели картины. Столы были убраны, но не было признаков, что вечер заканчивается.

Дендре, искавшая мужа, увидела Орландо с их тремя дочерьми. Девушки выросли красавицами, какой она никогда не была, – у детей были осанка и обаяние отца, даже чуточку его надменности. «Девочки преуспеют в этом мире, который так обожают, покажут себя так, как мне не удавалось», – грустно подумала она.

Наконец Дендре увидела, что Гидеон вернулся. Он стоял в небольшой компании, обняв Эдер и лаская ее обнаженное плечо.

Глава 3

– Он многого добился в жизни и все еще сравнительно молод. Он очень долго принадлежит всему миру, и просто поразительно, как ты ухитрялась выносить это, – сказал Орландо, обняв сестру за плечи и поцеловав в темя.

Бен и Дендре нашли его перед ее портретом, привезенным специально для этой выставки из музея современного искусства в Париже. Скрестив руки на груди, Орландо разглядывал картину, когда ощутил рядом присутствие сестры.

Дендре посмотрела на свое изображение. Как Гидеон любил ее тогда! Она прижалась к брату и сказала ему:

– Я была Дендре Московиц, девятнадцатилетней, наивной, когда позировала для этого портрета. И лишь недавно поняла, что после стольких лет с тех пор, как впервые увидела Гидеона, после всего, через что нам пришлось пройти, я во многих отношениях оставалась такой же наивной – до сегодняшнего вечера.

В ее голосе звучало что-то такое, чего ни Бен, ни Орландо раньше ни разу не слышали. Была ли то печаль, сожаление, даже жалость к себе? Бен мог бы понять любое из этих чувств, зная, какая жизнь была у нее с Гидеоном. Но нет. В голосе этой страстной женщины не было ничего подобного, – лишь полное, холодное равнодушие. И впервые за все годы их знакомства он понял, что Дендре не испытывала иллюзий по поводу своих отношений с Гидеоном. Каждый день, каждый час жизни с ним Дендре сознательно закрывала глаза на ту битву, которую вела с мужем, – на свою беззаветную любовь к нему и его тиранию. Теперь приближался кризис, и Бен понимал, что ничем не может помочь. Настало время расстаться с ней.

Он взял руку Дендре и поцеловал.

– Думаю, не такой уж наивной. Может быть, это наивность по расчету. Большинство из нас склонны закрывать глаза на некоторые вещи, чтобы облегчить свое положение. Кстати, там Беттлзы – мне нужно поговорить с ними. Ты извинишь меня? Приезжай, когда сможешь, пообедаем вместе, – сказал Бен и отошел.

Орландо тоже обратил внимание на странность поведения сестры: отстраненность от мужа в такой день, тон, неожиданное горькое признание в собственной наивности. Орландо, весьма умный человек и к тому же врач, в течение многих лет не раз пытался намекнуть сестре, что всепоглощающая любовь и полное подчинение – не лучший способ строить отношения с мужем, что, любя его, она должна найти способ управлять Гидеоном. Но Дендре всегда пропускала мимо ушей его намеки, она была слишком поглощена своей страстью, слишком увлечена фантазией о себе как о миссис Дендре Пейленберг, жене одного из величайших художников современности.

– Дендре, происходит что-то такое, о чем мне следует знать? – осторожно спросил Орландо.

– Думаю, ты знаешь об этом. Мне кажется, об этом знает весь мир. Жена всегда узнает последней, – отозвалась она.

– Давай отойдем вон туда, подальше от толпы. – предложил он.

Ведя сестру к скамье у самого входа в музей, Орландо заметил, что мужчины обращают внимание на Дендре, и увидел в ней чувственную, но очень сдержанную женщину. Он впервые увидел Дендре такой. Его это потрясло. Он привык видеть в сестре любящую, неизменную кормилицу семьи, поглощенную любовью к мужу, несмотря на его многочисленные измены и временами деспотическое поведение. Орландо считал ее гордой женщиной, способной вытерпеть все, что причинял ей Гидеон, потому что Дендре верила: для мужа она дороже всех любовниц. Сколько раз она говорила брату об этом? Он невольно задался вопросом, верит ли она в это до сих пор.

Сев на скамью, Дендре повернулась к брату и спросила:

– Ты всегда знал, ведь так?

– Что знал, Дендре?

– Что он любит меня не так, как я его. Что относится к нашему браку не так, как я.

– В течение всей твоей жизни с ним я пытался втолковать тебе это, моя дорогая, – проговорил Орландо и утешающе взял ее за руку. – Но почему ты вспомнила об этом сейчас, на этом блестящем торжестве? Думаю, здесь совсем не время и не место.