Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

Потому что лампочки включались, когда меня подводили к первому флажку. Там прятался Кустарь, укладывался в траву. По его команде я нажимал на кнопку, лампочки зажигались. В мой последний выход я не увидел приятного ореола. Даже этого не было. Я остался в отвратительной темени абсолютно слепой. Хотя лампы мне ничуть не помогали, они не освещали мне путь, но все же успокаивали, сообщали легкое приятное чувство заземленности. Теперь же я шел во мраке, как отстегнутый от корабля астронавт в открытом космосе. Кустарь, позвал я. Он меня прутиком по ноге шлепнул, направляя. Ага, значит, правее. Я пошел правее. Но увидит ли меня стрелок? Если лампы не сработают, Эркки не сможет все это снять. Да и вряд ли стрелок попадет в мембрану с пятидесяти шагов в такой тьме… по движущейся мишени… Я ужасно устал. Мое сердце колотилось двойными скачками (как в приступе тахикардии, что со мной теперь часто бывало во время переутомления). Я считал каждый свой шаг, смутно представляя, где нахожусь. Кустарь пару раз веточкой бил то по левой, то по правой ноге, ну, и подгонял. Еще, значит, ближе? Ну, еще… еще… Послышались щелчки. По ноге. По руке. Живот. Грудь, грудь… мимо, болван. Хотя его было трудно винить: в темноте стрелять… Вдруг включился свет – прямо в глаза. Ага, значит, кто-то подогнал фары. Это была машина. Кустарь зашипел, что он отползает.

– Иди вперед, иди на свет, иди…

Я шел на свет. Высоко поднимая ноги. Уже не считая шагов. Я рычал. Я горланил. Я взмахивал руками. Думаю, я выглядел очень нелепо, но Эркки сказал, что с дороги эта нелепость казалась жуткой. «Это надо видеть со стороны зрителей, – говорил он, – это ужасно. Женщины натурально испугались. Они шептали: какой ужас, какой ужас… Да, чувак, ты был ужасен! Как вырвавшееся из Ада наполовину механическое существо».

Парнишка, который решился ночью пострелять, был последним в списке желающих, и он, увидев меня, порядочно струхнул, отчего бил мимо цели, в меня совсем не попадал… Наверное, он вообще не хотел этим заниматься. Он мазал, мазал, к нему подошли, кто-то взял из его рук ружье и тоже стал стрелять. Это оказался его отец. Так предположил Эркки, который стоял рядом с ними, он всегда немного болтал с клиентами, поскольку делал видео для них, как на свадьбе, они позировали перед ним с оружием, как это часто бывает, чтобы не казалось, будто вечер прошел напрасно за идиотским занятием. Рядом с парнишкой встала девушка. С ними были и матери, они стояли в сторонке и о чем-то говорили. Заурядный семейный пикник они превратили в ночную вылазку на полигон. Решили парню сделать такой оригинальный подарок. Он был геймер заядлый, нёрд, ботан, и отец сказал, что ему необходимо боевое крещение, раз уж в армию он не попал по состоянию здоровья, пора ему не в компьютерной игре палить, а по движущейся настоящей мишени, вот, пожалуйста, есть Зомбипаркен, поехали! И они приехали, стояли и палили по мне, долго не могли попасть.

Они попали, когда я подошел уже слишком близко. Так близко я не должен был подходить. Я стал практически перед камнем. Это было ошибкой. Но я же не знал. И сказать было некому. Черт возьми, я совсем ни черта не видел. И давно перестал считать шаги. Я не представлял, где находился. Я шел и шел, пока не уткнулся в сетку. Я даже не понял, что это была сетка. Я запнулся о нее. Я хотел сделать шаг вперед. Переступить через преграду. Потому что подумал, что это был пучок травы, кустик, коряга. Я и представить себе не мог, что стою прямо перед ними. И тут он попал. Прямо в тот момент, когда я сделал шаг, чтобы переступить через воображаемую корягу, он попал в мембрану. Меня встряхнуло. Я споткнулся о сетку и полетел вниз. Они заорали от счастья, думая, что подбили меня. Да, я упал на карачки, повис на сетке, беспомощный, как большая рыба, им было от чего порадоваться, и они радовались, пока вся та гадость, которой Кустарь зарядил устройство, рвотой не рванула прямо на них.

Я много раз смотрел эти кадры. Эркки тоже пострадал. Куски слизи летели и в него тоже. Но он не дрогнул. Снял все очень хорошо. Застывшие вдруг фигуры. Перекошенные от омерзения лица. Вопли изумления. Гнев. Отвращение. Мат. И слышен голос отца: «Я только вчера машину помыл…»

Естественно, если механизм не чистить, он засоряется и заедает. Вслед за слизью, что вылетела из моей над-черепной насадки, с небольшим запозданием (три-четыре секунды) из баллона, что висел у меня на спине, вырвался фонтан кроваво-красной вишневой браги. Он хлестал по ним, как из брандспойта. И выла отвратительная сирена. Я дергался, изображая конвульсии, а сам хохотал.

II.

Психоделический клуб

Медленное свинцовое небо. Глянцевый асфальт. Шелест мокрой автострады за спиной. Ворона посмотрела на меня, разинула пасть, но передумала каркать. Старый клен трясет желто-красными ладонями, как помешанный. Тяжесть. Тяжесть неба на плечах. Фонарь возле клуба горит, дрожит. В аллее темно. Приду, сразу кофе жахну. Мое тело тянет меня вниз. Будто я все еще в костюме. Нептун-пердун. Двойной кофе. Покрепче. Залпом. Все эти дни проходят словно на дне глубокого колодца. Там я один, совсем один, смотрю вверх, надо мной вода, бетонные кольца, что-то плещется наверху, вспыхивает и гаснет. Я так устал, будто несколько лет ходил в пустыне… на скамьях забытых станций читал старые книги, поджидая моего человека, а он все не ехал, поезда приходили, а человека все не было… Я надеялся: вот сегодня он точно прибудет, – надежда тлела… в битком набитом коридоре с похожими на меня охотниками за головами я пил духоту, мы старались громко не говорить, они вздыхали: безжизненно как-то стало… и чего от нас хотят?.. отдаешь последнее… Все повторяли одно и то же, столетние сплетни… Если б все они разом заткнулись… Мне хочется остаться в клубе на ночь, где никто не дергает, здесь я могу быть кем угодно и каждым из них – во множественности моего одинокого «я», не беспокоясь, не сойду ли с ума? Что мне, кроме духа, терять? К. Kravtsov сомневается. А может, нет духа? Кое-что я знаю наверняка. Дух есть! С этого и начинаются беды человеческие… Страхи, пороки, слабости, друзья и прочие глупости – застежки, затяжки, замочки, крючочки, которыми дух присобачен к материи (разорвать скорлупу воли не хватает); если человек разгадает тайну бытия (прорвет бергсоновскую вуаль), он к жизни потеряет интерес, жизнь возможна только в глупости (театр без