Повесть о лейтенанте Пятницком - Анатолий Трофимов

Роман, успевший привести нервы в норму, с добротной уставной выучкой доложил генералу, что "прибыл по вашему приказанию", хотя и понятия не имел - чье было приказание.

Генерал легко поднялся и протянул руку к столу, где на тусклом, согнутом створками картоне лежала медаль с изображением танка. Сухота в горле Романа сделалась нестерпимой. Голос генерала дошел до него сквозь войлочный завал:

- Поздравляю... правительственной...

Генерал подал ухватистую ладонь, почувствовал в ней такую же по-мужски цепкую и левой рукой сверху пришлепнул это рукопожатие - печать наложил, заверил подлинность происходящего.

- Ну, лейтенант, дай бог, не последняя.

Что скажешь на это? Служу?.. Нелепо. Роман шевельнул закляпанным горлом, сглотнул.

- Спасибо, товарищ генерал.

- Комсомолец? - желая что-то добавить к уже сказанному, спросил Кольчиков.

Роман споткнулся было в ответе, но встретил немигающий взгляд, не отвел своего и тихо, но внятно, слышно для всех, произнес:

- Никак нет, исключен.

Надглазные мышцы генерала дрогнули, прянула вверх, сломалась углом клочковатая бровь.

Из-за стола поднялся начальник штаба полка Торопов - высокий, седой, с мудрым лицом майор и, продвигая по столешнице другую картонку, похожую на офицерское удостоверение, но уже с орденом Красной Звезды, сказал:

- Глеб Николаевич, вот... Из пятьсот семнадцатой, по девятому штрафбату.

- Это о нем шла речь, Сергей Павлович? Он и есть тот самый Пятницкий? - с раздражением спросил генерал.

Взгляды присутствующих скрестились на Романе - взгляды бывалых, мужественных, битых и ломанных войной солдат. Они умели оценивать всех и вся своею высокой меркой.

- Дайте его личное дело! - тем же тоном распорядился генерал.

Кольчиков сел, с треском полистал содержимое папки, поданной начальником штаба. Насупленно и долго читал убористый машинописный текст двух листков папиросной бумаги. Откинул папку, зло пошевелил губамизажевал грязные слова. В своей свите, занимавшей круглый стол, разыскал глазами человека с погонами майора юстиции, спросил:

- Что тут можно сделать?

- Сразу должны были сделать, товарищ генерал,- не вставая, ответил майор. Он заполнял какой-то бланк, взятый из полевой сумки.- Наградить ума хватило, а справку сразу...

Крыласто раскинув руки по столу, генерал Кольчиков остро посмотрел на Романа:

- Такие дела, Пятницкий. Война, она, стерва,- всякая... Будь настоящим воином, не держи на страну сердца.

Он знал об ордене. Сказали еще тогда, после боя Но мало ли - сказали, могли и... Губы Романа дернулись.

Стронув стол, генерал подошел, сильными, ловкими пальцами, едва не оторвав пуговицу, расстегнул Роману гимнастерку и безжалостно прорвал материю длинным нарезным штырем ордена, подал винт.

- Привинти.

Майор юстиции подождал, пока Пятницкий освободит руки, протянул листок со слепым от копирки текстом и чернильными вставками вместо пропусков.

- Приберите, Пятницкий, пригодится.

Генерал Кольчиков прошелся по комнате туда-сюда, пригасил гнев, сказал начальнику штаба Торопову - высокому и седому майору:

- Выдери обвинительное к чертовой бабушке, Сергей Павлович. Ему завтра в бой идти, его убить могут, а тут... Вырви с кишками, чтобы не пахло.

Посмотрел на майора юстиции, сел и стал растеребливать пачку с папиросами. Юрист понимающе поморщинил губы, поднес Кольчикову зажженную спичку. Поглотав дыму, генерал с невеселой улыбкой приободрил Пятницкого:

- Ничего, теперь ты кованый, будешь рубить до седла Иди, дорогой, воюй.

От долгого стояния навытяжку, от волнения у Романа не получился поворот - качнуло. Качнулся, сделал шаг, но тут же был остановлен командиром полка Варламовым:

- Погоди, командир-то полка должен поздравить или нет?

Подполковнику Варламову, видно, приятно было произносить слова "командир полка", и он сказал их рокочуще, с удовольствием. А может быть, потому сказал с удовольствием, что с лейтенантом все вот так получилось не тогда где-то, а сейчас, в его присутствии хорошо получилось. Варламов подошел легко, спортивно, потряс руку.

- А насчет этого,- чиркнул большим пальцем где-то под скулой.Седунин, распорядись там...

У крыльца Романа Пятницкого дожидался ординарец Будиловского Степан Торчмя.

- Вы чего здесь, Степан Данилович? - удивился Пятницкий.

- Севостьяныч встретить велел,- косясь на адъютанта и козыряя ему, ответил ординарец.- Его командир дивизиона вызвал, оттуда мы в Варшлеген причапали. Они со старшиной закусь соображают, а меня сюда разжиться турнули.

Адъютант хохотнул:

- Не дремлют пушкари. Фляжка-то есть, солдат? По сему большому поводу наполнить велено.

- Что? - переспросил далеко не глухой Степан Торчмя.- Фляжка? Нету фляжки, товарищ командир. Вот жалость, может, вы что приищите?

- Ладно, ждите,- адъютант помчался по известному ему адресу.

- О, Степан Данилович, вы еще и бестия ко всему прочему. Фляга-то вон, зачем соврали?- упрекнул Пятницкий.

- Как вы все видите, какие у вас глазки вострые,- скособочил голову Степан Торчмя.- Она, поди, не порожняя. Водчонку я вон в той землянке у военных женщин выцыганил.

На дворе заметно и быстро смеркалось. Степан Данилович недовольно повертел головой:

- Куда это расхороший командир запропастился? Пораспустили их тут...

- Пойдемте, хватит нам и того, что есть,- притронулся Пятницкий к плечу солдата.

- Владимирыч, не грешите, ради бога. От водки отказаться! Страсти какие!- неподдельно изумился ординарец комбата.

Подбежал рассерженный капитан Седунин.

- Кладовщик, скотина... Пока нашел. Держи пять, лейтенант, поздравляю и так далее...

Степан Торчмя, освобождая адъютантские "пять", поспешно перехватил взбулькнувшую флягу.

Из разбитой деревушки выбрались на дорогу к Варшлегену. Трехкилометровая отдаленность от передовой глушила звуки дремлющей позиционной войны. Здесь не было шумнее, но в сгущающихся сумерках солдатское ухо распознавало разделенные и настороженные работы. В низинке за буковой рощей урчали моторы тягачей, чуть поодаль позвякивали лопаты готовили площадки для тяжелых орудий, за вековыми липами дорожной посадки вольно и россыпью, судя по голосам, шла колонна воинской части. Справа торопливо, опережая друг друга, злясь и сатанея, застучали зенитки, отгоняя припозднившуюся, принюхивающуюся немецкую "раму".

Степан Торчмя задал навеянный всем этим вопрос:

- Про наступление не выспросили, Владимирыч?

- Нет, не спросил.

- А скоро, поди, кожей чую. Нонче бы и кончить ее, войну проклятую. До сенокоса. Пропасть как надоела. Прямо изболелся весь. Вчерась приснилось, будто иду по утренней траве, роса холодит босые ноги, а моя литовка - вжик, вжик, вжик... Ах, мать моя родная... Даже сердце захолонуло... Да что это я! Владимирыч, медаль, медаль-то покажите!