Возвращение Варяга - Глеб Дойников

—Не скажи Михаил, с «врожденным русским бесстрашием» ты не совсем прав, — Балк задумчиво затянулся сигаретой, ему просты было хорошо в чистой каюте уютно подрагивавшего на полном ходу крейсера, и он расслабился наверное в первый раз после выхода бронепоезда из Владивостока, — абсолютно бесстрашный человек — это кандидат в психушку. Во-первых, страх есть у всех. Это примитивная биология, поэтому бесстрашных не бывает.

—Ну это тривиально, — не удержался при высказывании такой банальности Михаил, он ожидал от пришельца из будущего чего то более оригинального.

—Тривиально, но необходимо для последовательности. Во-вторых, для его преодоления существует, — усмехнулся Балк, загибая пальцы, — а) аппарат — это вся иерархия начальства сверху до низу, которая осуществляет б) систему подавления страха. Тут и примеры истории, и страх наказания, помнишь у Фридриха «солдат должен бояться палки фельдфебеля больше чем пули врага», и раздача железок в виде орденов и медалей, и конечно экономическое стимулирование.

—Какое экономическое стимулирование может быть на войне? — немного не понял полет мысли собеседника Михаил.

—Ну тут куча вариантов, от старого доброго «три дня на разграбление города», до современных мне «боевых», «командировочных» и прочих добавок. Хотя русский солдат, по сравнению с зарубежными коллегами, этим весьма не избалован. Немаловажную роль играет степень обученности индивида, ну и прочие факторы — вера в командира, вера в свое оружие, в товарищей...

 В паузах в монологе Балк успевал подливать себе вино, до которого в окопах на перешейке руки не доходили уже с месяц.

—В-третьих, организм сам борется со страхом — ибо полное подчинение ему, как правило, приводит к печальным последствием, и наша тушка это прекрасно понимает. Адреналин выделяется в лошадиных дозах, и вот тут, с моей точки зрения, самое интересное. А те индивиды у которых этой реакции на страх не было, вымерли еще когда наши предки бегали по деревьям. Итак — страх, как люди его пережевывают и во что это выливается. Попробую, для наглядности, объяснить графически.

 Откуда в руке бывшего спецназовца появился карандаш Михаил опять не заметил. Эта особенность моторики слегка пьяного Балка делать простые вещи мгновенно и незаметно всегда напоминала Михаилу о том с кем он имеет дело. Вот и сейчас рука непроизвольно потянулась почесать шрам на правом бедре. Балк тем временем уже увлеченно что — то черкал на подвернувшейся салфетка.

—Возьмем горизонтальную ось, определяющую поведение человека в бою. Левая оконечность пусть будет полный страх и ужас, до полного паралича. Лучше всего в литературе это состояние описано у одного американца, я его еще пацаном читал[50], когда молодой парнишка усрался под первым минометным обстрелом. Это его, впрочем, не спасло от осколка в череп. Правая оконечность — полное бесстрашие, в реале такого не бывает, или это психическая патология, но допустим. Лучше всего иллюстрируется другим американским полковником в неком фильме, тот, опять же под минометным обстрелом, устроил серфинг[51]. Строго посредине будет точка «идеального солдата» — страх полностью уравновешен системой воздействия на него и собственным адреналином. Все остальные состояния — производные по оси в обе стороны. Еще раз повторюсь — это мое собственное доморощенное суждение. А теперь личные наблюдения. По этой моей версии и по многочисленным наблюдением до, во время, и после боя, среди русских солдат доля усравшихся крайне мала — не более 1 — 2%. И это не сильно, по моим наблюдениям, зависит какой это солдат и из какого времени — срочник это, контрабас или офицер моей войны в Чечне, или поручик, казак и рядовой запаса сибирского полка нынешнего времени. Скажем так, относящихся к левой четверти оси, от полных штанов говна — к просто трусливому — таких обычно не более 10%. Основная часть русских солдат во все времена находится в диапазоне «осторожный — отчаянно храбрый». После того, как я это увидел и прочувствовал сам, и там и тут — у меня появилось твердое убеждение в непобедимости России. Это не патриотический треп, поверь мне, это твердая уверенность. Нас можно отбуцкать, и сильно. Победить — нет. Или очень ненадолго, если быстро успеть. Ну, это, по-моему, еще Суворов говорил или Фридрих?

—Василий, а монголов ты за скобки своей философии выносишь? Они вообще то с Руси дань триста лет собирали, — ехидно заметил Михаил.

—Тогда Русь еще не совсем Россией была. Но даже тогда, чем все кончилось? Следующие триста лет Русь медленно но верно откусывала от бывшего татаро-монгольского мира по кусочку. Только и осталось от них что сама Монголия в составе кстати Китая пока что, и татары в Крыму да Казани, под властью Белого царя... Россия вообще у меня в тройке стран куда с вооруженной силой лучше не лезть никогда ни при каких обстоятельствах.

—А какие еще две страны в эту тройку входят?

—Вьетнам и Афганистан, там кто только зубы не обламывал. И еще обломает... Но это сейчас не в тему, еще про себя, ты же про личные впечатления спрашивал? Когда я ехал в Чечню первый раз — конечно, боялся смерти. Но контролировал себя. А вот был еще один страх, и боялся я гораздо сильнее, чем смерти, что окажусь полным говном. То есть я боялся себя, боялся, что окажусь тем, кого сам потом уважать не смогу. И когда я заметил и выяснил, что — хренушки, все я могу, и не усираюсь под обстрелом, и адекватно реагирую на обстановку, и могу и команды слышать, и исполнять, да еще и сам командовать, да еще и добиваться от солдат исполнения, да еще и правильно в сложившейся ситуации... Тут, Мишка, у меня такая эйфория была, — просто не описать. Кстати, ее тоже надо победить, причем быстро, потому как именно в этом состоянии, как я понимаю, и начинается серфинг под минометами. И за счет нее, эйфории этой, погибло гораздо больше, чем усравшихся на дне окопа от случайного попадания.

 Михаил привычно пропустил мимо ушей фамильярность, он прекрасно понимал, что вспоминая о ТОМ времени Василий автоматически переходил и на тот стиль общения. Гораздо менее формальный.

—Кстати, понять, из чего у тебя яйца, как говорится в американской поговорке, можно только таким образом, а никак иначе, — только под обстрелом. Причем не любым, а когда знаешь, что в тебя садят с глубоким желанием попасть. Ну нет такого критерия в мирной жизни, — вот нет, и все. А суррогаты вроде экстримов разнообразных — так ребята в них вызывают только сочувствие бессмысленностью риска, у тех кто прошел через настоящую войну. Поэтому ветераны войн — это такой типа клуб, и именно на базе этого клуба нам может и удастся перекроить Россию. Эти люди знают, что боялись, хотя и редко в этом сознаются. Они знают, что этот страх перешагнули. Потом знают, что такое эта страшноватая в мирной жизни эйфория, и что ее они тоже перешагнули. Может они это сами не понимают, но они — самый элитарный клуб из всех, если только не свихнутся и не сопьются. И когда они говорят, что снова хотят туда — они не врут, потому что эта эйфория, Миш, это кайф, с которым я, например, ничего не сравню. Слабоваты все остальные кайфы по интенсивности, даже рядом не лежали. Вот такой мой тебе рассказ. Извини, что не обошелся без банальностей и ничего, наверное, нового, я для тебя на этот раз не открыл.

 Немного помолчав Балк молча опрокинул еще стакан, явно вспоминая всех тех, кто из тех войн что он прошел не вернулся. Потом задумчиво продолжил.

—А вот немного того, чего ни у кого не встречал, или так было только у меня? Во время боевых, причем не только в бою, а на весь период нахождения в зоне боевых действий, снижается мировосприятие. Ну, слух-то понятно, что садится, все-таки стреляют... Но вот при этим снижается и цветность, я лично все окружающее видел как с серо-черным фильтром. Правда, и так ярких цветов не много, но даже огонь какой-то с серым налетом. И кровь какая-то сразу бурая, а не алая, а из артерий должна быть алая... И запахи все прибиты, — ну опять же, можно объяснить, — сам воняешь потом, опять же гарь все время... И тактильные ощущения снижены, — ну руки и морда все время грязные, остальное тоже не очень чистое, под одеждой и бронетюфяком.

—Под чем? — переспросил Михаил.

—Бронежилет, это нам тоже вводить придется, но прямо перед большой войной, и только в штурмовых частях, — поправился немного смутившийся рассказчик, — а вообще, если спросить, что больше всего запомнилось и что одинаковое на войне и в 2000 и в 1904 году — так это грязь. Непролазная, сплошная грязища — если летом, то грязь пополам с пылью, если зимой — то пополам со снегом. Может, это потому что кругом, что в Чечне, что в Манчжурии все ж таки Россия, но мне кажется, что просто на войне всегда так... Может, я поэтому и люблю корабли — тут по-любому чище...

 Четверка крейсеров пошла во Владивосток кружным путем. Выбрав все до единой учебные мины заграждения со складов Артура, корабли вихрем пронеслись мимо половины портов Японии на побережье Тихого океана. За день до этого, русское Министерство Иностранных дел объявило о «начале блокады всех портов Японии после разгрома ее флота у Шантунга». Газеты Японии, а за ней и всего мира запестрели опровержениями, но было уже поздно, русские крейсера сделали свое дело.[52]