Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938-1939 - Ингеборг Фляйшхауэр

На следующий день, 6 июля, Риббентроп поручил Вайцзеккеру проинструктировать в этом смысле германское посольство в Москве. Вечером Риббентроп дал ужин в честь болгарского премьер-министра Георгия Киосейванова, на который он в качестве единственного ино­странного гостя пригласил итальянского посла в Берлине. Сияющий и уверенный в успехе Риббентроп сообщил Аттолико, что на следующий день он уходит в летний отпуск. Тем самым он хотел рассеять впечатле­ние богатого кризисами лета. Аттолико воспользовался этой возможно­стью, чтобы задать министру несколько вопросов.

Вопрос о немецком «путче» в Данциге (17—18 июня Геббельс вы­ступил в Данциге с подстрекательскими речами, которые очень сильно обеспокоили итальянское правительство) Риббентроп отверг как «чис­тую выдумку»[859]. Она, дескать, является частью «войны нервов», из которой Германия, как и из любой другой войны, выйдет «победите­лем». Если же Польша нападет на Данциг, добавил Риббентроп, то Гер­мания заставит Польшу «за 48 часов сложить оружие, и вопрос таким путем о Данциге будет решен...». На помощь Франции и Англии, по его словам, Польше рассчитывать не следует: Франция была бы в кратчай­ший срок «уничтожена», Париж «превращен в пыль», а Англия, если бы она решилась что-то предпринять, «пошла бы навстречу гибели импе­рии». На вопрос Аттолико о факторе «Россия» Риббентроп ответил с пренебрежением: «Что может предпринять Россия? Да ничего. Россия ничего и не хочет делать. Даже заключив пакт, она не выступит. Впро­чем, — доверительно зашептал Риббентроп Аттолико, — я сегодня сам направил Шуленбургу новые инструкции, которых будет достаточно, чтобы подбросить Сталину новую идею»[860].

7 июля[861] Вайцзеккер дал германскому послу в Москве указа­ние на «вопросы Микояна по еще не решенным пунктам» отвечать в благоприятном для советской стороны духе. При этом, согласно первоначальному тексту инструкции, следовало действовать так, чтобы не возникло впечатления поспешности, и выполнение пору­чений перенести «до следующей беседы с Молотовым, если эта за­держка не превысит нескольких дней». Более длительную оттяжку в Берлине считали «нежелательной». (Перед отправкой телеграммы эти фразы были вычеркнуты.) Нужно было пока отстаивать немец­кое желание относительно «приезда Шнурре в Москву с особыми полномочиями». Оставалось незыблемым и предписание о том, что беседу с Микояном «следовало вести таким образом, чтобы она не выглядела как немецкое давление. Напротив, нашу точку зрения необходимо изложить в деловой, спокойной манере, предоставив дальнейшее русским. Мы ни в коем случае не должны становиться в позу просителя». Перед своим отъездом Риббентроп лично одоб­рил телеграмму.

С этим «германо-советские экономические переговоры, хотя и мед­ленно, пришли в движение»[862]. 10 июля 1939 г. Хильгер сообщил Ми­кояну германское решение[863]. 16 июля 1939 г. Микоян известил Хильгера о том, что некоторые вопросы требовали дополнительного разъяснения и что он поручил заместителю руководителя советского торгового представительства в Берлине Бабарину разобраться с ними в Берлине в ходе беседы со Шнурре[864]. Когда Шнурре 18 июля 1939 г. на­конец принял Бабарина, тот вручил ему письменное заявление, кото­рое, согласно записи Шнурре, «не соответствует объективно состоянию переговоров и истолковывает сообщения Хильгера Микояну в пользу советской позиции»[865].

Хотя и неохотно, но Шнурре пришлось согласиться на продолже­ние переговоров в Берлине. В политическом плане, подчеркнул он с сожалением, пропадал запланированный германской стороной «по­литический эффект, который связывался с переговорами в Москве... так как переговоры в Берлине, по всей вероятности, не будут известны широкой общественности». И все же, по его мнению, это был един­ственный путь, чтобы сперва, «хотя бы в экономической области, на­чать более тесное сотрудничество между Германией и Советским Союзом — факт, который не приминет оказать свое воздействие и в Польше и в Англии».

Как видно, Гитлер скептически оценивал возможные итоги перего­воров. 10 июля он, осуществляя высказанное в Вильгельмсхафене 1 ап­реля 1939 г. намерение, объявил о проведении со 2 по 11 сентября 1939 г. «партийного съезда мира»[866]. Таким путем Гитлер, с одной сто­роны, маскировал свои истинные планы нападения на Польшу, а с дру­гой — оставлял открытой возможность отказаться от польского похода, если бы не удалось поладить со Сталиным и тот заключил бы действен­ный военный союз с западными державами. Одновременно он, как и в январе того же года, искал удобный случай, чтобы лично повлиять на высшего представителя Сталина в Германии. По приглашению статс-секретаря поверенный в делах Астахов в этом году впервые поехал в Мюнхен на фестиваль германского искусства, который открылся 14 июля торжественным приемом Гитлера в его резиденции и отмечал­ся как «подлинный праздник мира». Гитлер использовал этот повод, чтобы представителя Сталина в Германии, к которому и так «отнеслись с особым вниманием»[867], лично поприветствовать с подчеркнутой лю­безностью[868].

Астахов разгадал смысл этого жеста и в своем отчете Наркомату иностранных дел обрисовал Гитлера болезненно-усталым, неряшливо одетым, духовно и физически запущенным человеком. Подчеркнутую вежливость Гитлера Астахов увязал с отмеченным в последние недели советским представительством небывало корректным, демонстративно уважительным отношением, с отсутствием обычных выпадов в прессе и в речах, где даже перестал упоминаться «большевизм». Хотя немцы, писал Астахов, после известных бесед Вайцзеккера и Шуленбурга не предприняли никаких официальных демаршей, чтобы перетянуть со­ветских представителей на свою сторону, они не упускают случая дать понять, «что они готовы изменить политику в отношении нас и останов­ка, мол, только за нами». По словам Астахова, ряд поступавших в пол­предство писем содержит «советы» дружить с Германией, пойти на раздел Польши и т.п. Причины подобных перемен он видел в чрезмер­ной озабоченности германского руководства исходом трехсторонних переговоров. Одновременно якобы заметно усилился нажим немцев на Прибалтийские страны. Наступившее «затишье перед бурей» не сулит, дескать, ничего хорошего[869].

Встреча Гитлера с Астаховым произошла на глазах итальянского посла в тот момент, когда Муссолини советовал в польском вопросе пойти на компромисс и предложил для урегулирования польского кризиса созвать международную конференцию без участия СССР. В своем сообщении министру иностранных дел Чиано Аттолико высказал пред­положение, что Гитлер в известном смысле еще не определился. «Он придает почти решающее значение окончательной позиции СССР, — писал Аттолико. — Кроме того, он и не помышляет о том, чтобы попы­таться ударить по Данцигу и коридору, не будучи уверенным в том, что конфликт с Польшей удастся "изолировать"»[870].

Впечатление, что Гитлер не хочет осуществлять свои польские пла­ны без учета позиции великих держав, позволило и германской дипло­матии сделать короткую передышку. 17 июля Шуленбург писал в частном письме в Берлин, что мир полон воинственных призывов. По­всюду «утверждают, что в августе разразится война всех против всех. Я являюсь и остаюсь оптимистом». Англичане и французы, писал он дальше, «все еще безрезультатно потеют на переговорах с Советами. У нас тоже достаточно всяких мелких неприятностей, которых здесь не избежать». Так, «сегодня все утро пришлось провести в Наркомате ино­странных дел»[871].

21 июля Вайцзеккер жаловался на затянувшееся «грозовое» лето. В своем дневнике он записал, что в центре размышлений «все еще стоит вопрос, будет ли «из-за Данцига» в скором времени европейская война. Мы и англичане — в этом, собственно, заключается проблема. Так как теперь сам фюрер не желает связываться с западными державами и в то же время, как утверждают, неуверен, что сможет локализовать войну с Польшей, то я по-прежнему верю в нашу общую мирную линию. У анг­личан, хотя и по другим причинам, положение такое же. Возможный союз с русскими они оценивают с военной точки зрения невысоко, рус­ских нужно очень упрашивать... Если мы преодолеем летнюю исте­рию... то... возникнет ситуация, при которой Берлин и Лондон будут склоняться к новому компромиссу. В общем, можно быть оптими­стом»[872]. На горизонте замаячил «второй Мюнхен».

Восьмой немецкий контакт: Шнурре — Астахов и Бабарин

С точки зрения советской дипломатии, это был, наоборот, «злосча­стный месяц июль, когда англичане и французы упорно саботировали единство пакта и военной конвенции»[873]. К концу месяца в Москве по­няли, что в сложившихся условиях политические переговоры не придут к завершению. В этой ситуации возрастающее советское недоверие к мотивам английской стратегии переговоров серьезно усилилось в ре­зультате двух событий. В период с 17 по 20 июля в Англии состоялись англо-германские экономические переговоры между министром внеш­ней торговли Р.Хадсоном и чиновником по особым поручениям ведом­ства по осуществлению четырехлетнего плана Х.Вольтатом, которые были чреваты далеко идущими политическими последствиями и могли привести к неблагоприятному для СССР англо-германскому соглаше­нию[874]. Решающая беседа между Хадсоном и Вольтатом состоялась 20 июля после обеда. С 22 июля о ней заговорила мировая пресса[875].