Друг и лейтенант Робина Гуда - Анна Овчинникова

— Не судите по себе, — заявил я сквозь шум, снова взметнувшийся над двором. — Если вы выполните свою часть договора — мы выполним свою.

— Мы можем поклясться в том на распятии, — прибавил Робин Локсли.

— Чего стоит клятва воров, мошенников, бандитов! — фыркнул блестящий юнец — чем едва не накликал на себя и своих товарищей большие неприятности.

Когда Робин наконец успокоил возмущенно вопящих стрелков, Хантингдон проскрежетал:

— Я требую залога того, что вы в самом деле вернете добычу.

— И какого же именно залога вы хотите? — поинтересовался Тук.

— Я дам вам уйти — ладно. Но ваш главарь, Робин Локсли, должен будет отправиться со мной, и его голова станет порукой, что вы не солжете.

Молчание упало на двор, потом взорвалось бурей криков, и рыцарские кони нервно заплясали, а их седоки схватились за мечи.

—  Войте сколько угодно, псы, все будет так, как я сказал! — рявкнул Хантингдон.

— Сам ты пес! — Статли перехватил обеими руками лук, как дубинку. — А что ты скажешь, норман, если мы сейчас возьмем в заложники тебя и твою свору?!

— Вилл! — Робин Гуд поднял руки. — Кеннет, Аллан, тише! Дик! Назад!

Ворча и огрызаясь, разбойники слегка приутихли, и Робин снова повернулся к графу:

—  Если я отправлюсь с вами, вы снимете осаду?

— Да.

—  И... Вы вернете мне свободу, когда получите наши деньги?

—Да.

—  Поклянитесь в этом Богородицей! — потребовал Локсли.

Мне приходилось удивляться наивности Робина столько же раз, сколько приходилось удивляться его хитроумной изобретательности. Далеко не для всех клятва именем Пресвятой Девы Марии была такой же священной, как для вожака аутло, но, с другой стороны, — даже составь мы письменный договор, кто мог бы поручиться, что при первом удобном случае граф не пустит его по ветру?

Не зная, что здесь можно предпринять, я молча наблюдал, как Хантингдон вслед за Робином Локсли повторяет слова клятвы... Как вольные стрелки, в свою очередь, клянутся вернуть награбленное добро в обмен на жизнь и свободу своего главаря... Как Локсли снимает из-за спины колчан и вместе с луком протягивает его Кеннету Беспалому.

Каким-то образом я сумел встать, держась за стену сарая, и Робин Гуд с вымученной улыбкой махнул мне рукой, прежде чем повернуться к Хантингдону.

—  Я готов.

Слуги уже подняли решетку, и Локсли зашагал к ней между двумя спутниками графа. Слишком медленно зашагал, по мнению Хантингдона: граф наклонился и толкнул главаря разбойников в спину, так что Робин едва удержался на ногах. Тогда я обрел голос:

—  Хантингдон!!

Тот обернулся на мой рявк.

—  Когда мы явимся с выкупом, Локсли нужен будет нам целым и невредимым, — хрипло, угрожающе проговорил я. — Ты меня понял?

Некоторое время мы смотрели друг на друга, потом Хантингдон кивнул и медленной рысью двинулся к выходу. Трое верховых и Робин Гуд исчезли в каменном коридоре между двумя решетками, и полминуты спустя скрип подъемного моста возвестил о том, что они покинули Аннеслей.

Глава тридцать седьмая

Когда я отправился в церковь, то, к изумлению моему, увидел,

что она заперта; я послал за ключом и ждал его на паперти

более часа; наконец ко мне подошел какой-то человек и сказал:

«Сэр, мы сегодня не можем слушать вашу проповедь,

потому что празднуем день Робина Гуда, все наши прихожане в лесу,

 и вы напрасно стали бы ожидать их».

ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ СБОР

— ...Кроме того, двадцать локтей парчи... И тридцать локтей сукна... И столько же льняного Дамаска...

— Он спятил! То сукно и тот дамаск уже год, как запроданы Йоркскому портному!

— ...и три бочонка лучшего бордосского вина, каждый бочонок вместимостью тридцать галлонов, отнятые у купца Джереми Питта...

— Вранье! Мы забрали тогда всего два бочонка! И где они теперь? Может, Хантингдон думает, мы храним их на память о жирном купчине?

— ...и, наконец, семь мешков гороха, отнятые у помощника эконома Ньюстэдского аббатства.

— Не брали мы никакого гороха!!! — от рева аутло раскричались вороны на зубцах замковой стены.

Я молчал, зная, что орать бесполезно. Нас взяли за глотку и будут трясти до тех пор, пока не вытрясут все до последнего пенни. То, что мы забирали на лесных дорогах в течение двух лет, и то, чего мы в глаза не видали, — все это значилось в списке, представленном Хантингдону шерифом ноттингемским. Подумать только, служа у вице-графа командиром наемников, я и не подозревал о существовании подобного списка. Мне и в голову не приходило, что казначей шерифа учитывает нашу добычу скрупулезнее, чем учитываем ее мы сами. И что в то время, как Робин и другие вольные стрелки беспечно расшвыривают награбленное, в Ноттингеме составляется реестр их доходов, куда включается и многое из того, что вовсе не лежало на совести «волчьих голов». Как, например, семь мешков гороха, по словам эконома Ньюстэдского аббатства, отнятые у него негодяями-аутло.

— Я знаю, что мы не брали никакого гороха. — Тук поднял глаза от листа пергамента. — Я ж все время обретался с вами, помните? Но попробуйте-ка доказать, что помощник эконома сбыл кому-нибудь этот горох или по пьянке свалил его в ручей! Так что теперь нам придется расплачиваться за каждого вора и растратчика в округе, ничего не попишешь...

— Да пошел Хантингдон в...

— Погоди, Вилл, — остановил я крестного, приготовившегося к длинному залпу ругательств. — Пусть фриар выложит все до конца. Давай подводи черту, Тук, — во что нам встанут чужие растраты и наши собственные подвиги?

—  Хантингдон не требует, чтобы мы вернули прошлогодний горох или полусгнившее сукно. — Тук устало перевернул пергаментный лист. — Он сказал, что не собирается торговать всякой дрянью — потому мы должны заплатить ему деньгами за все добро, которое было украдено шервудскими разбойниками со дня Святого Марка одна тысяча сто девяносто второго года от Рождества Христова до нынешнего дня. Что, согласно подсчетам шерифского казначея, составляет сумму... — брат Тук остановился и сделал глубокий вдох, а мы все, наоборот, перестали дышать, — составляет сумму в девятьсот девяносто семь фунтов шесть шиллингов и шесть пенсов.

Во дворе замка Аннеслей воцарилась мертвая тишина.

Сумма, которую назвал брат Тук, шандарахнула нас, как удар окованного железом тарана. Но главный удар ожидал нас впереди.

—  Хантингдон требует, — фриар откашлялся, прежде чем продолжить, — требует, чтобы мы уплатили ему означенную сумму в течение трех дней, иначе он отдаст Робина ноттингемскому шерифу. Певерил готов купить Робина Гуда за полторы тысячи фунтов, половину выплатив сразу, а остальное — до конца года. Хантингдон говорит, если мы не вручим ему выкуп до заката третьего дня, он сдаст Робина шерифу и мы никогда больше не увидим своего главаря.

Вот теперь монах закончил и принялся медленно сворачивать пергамент.

Аутло, собравшиеся во дворе замка Ли, молчали, молчал и сам хозяин Аннеслея, сидя на перевернутом бочонке с мрачно скрещенными на груди руками. Только Катарина, стоя рядом с отцом, открыто сияла, и, чтобы не видеть ее торжествующей улыбки, я снова повернулся к брату Туку:

— И кое-кто еще называет разбойниками нас... Фриар, на сколько потянет наше добро?

— Я уже подсчитал, — монах опустился рядом со мной на скамью. — В звонком металле у нас имеется триста девяносто шесть фунтов шесть шиллингов. Зима стала нам недешево, братия мои.

— А сундуки с добром в Волчьем Яру? — тупо спросил Дикон Барсук.

— Даже если удастся загнать их за три дня, в лучшем случае это даст еще фунтов шесть-семь, — таким же тусклым голосом сообщил монах.

— То есть у нас есть меньше половины того, что требует Хантингдон. — Я прикрыл глаза, но тут же снова открыл их, услышав голос Ричарда Ли:

— Вы забыли — я должен вам четыре сотни.

Не успел никто из вольных стрелков ответить, как вмешалась Катарина:

—  Отец! Мало того, что ты рисковал Аннеслеем, своей жизнью и милостью короля ради этих грабителей, ты еще собираешься давать деньги на выкуп их главаря?! Да его следовало казнить уже давным-давно! Если шериф наконец-то его вздернет, это будет лучшим деянием Вильяма Певерила!

Аутло глухо заворчали; только то, что Катарина была моей женой, удержало их от более энергичного выражения негодования.

—  Катарина. — Ричард Ли по-прежнему говорил очень спокойно, но нехорошо прищурился, взглянув на дочь. — Я помню, как ты возмущалась, услышав песню лондонского менестреля о великодушном поступке Ричарда Львиное Сердце, выкупившего из дамасской тюрьмы Вильгельма де Прателя[61].

— А разве я была неправа? — воскликнула Катарина. — Король отдал десять пленных эмиров за придворного рыцаря, но не дал ни единого золотого из своей огромной военной добычи на выкуп других пленных христиан! Что с того, что ты спас Ричарду жизнь в Арсурской битве? Король и пальцем не пошевелил, чтобы тебе помочь, наверное, потому, что ты не называл его по тридцать раз на дню «великим»! Ричард раскошеливается только тогда, когда рядом стоит менестрель, готовый воспеть его великодушие, а если нет — он становится скупее аббата Герфорда и безжалостней дикаря Гисборна...