Картина мира в сказках русского народа - Валерий Петрович Даниленко

и даже ограничил свободу стихий, одним словом, сам человек подчиняется легче других, подчиняется не только без всяких усилий, но даже с некоторым энтузиазмом» [1, 6: 242].

Был у нас такой писатель – Нестор Васильевич Кукольник (1809–1868). Свою готовность к беспрекословному подчинению он выразил такой запоминающейся фразой: «Прикажут – завтра же буду акушером» [1,10: 8].

В готовности к исполнению приказов М. Е. Салтыков-Щедрин видел весьма характерную черту благонамеренного русского человека. Он писал во введении к книге «Господа ташкентцы» (1870):

«Прикажут – и Россия завтра же покроется школами и университетами; прикажут – и просвещение, вместо школ, сосредоточится в полицейских управлениях. Куда угодно, когда угодно и всё, что угодно. Литераторы ждут мания, чтоб сделаться акушерами; повивальные бабки стоят во всеоружии, чтоб по первому знаку положить начало родовспомогательной литературе. Все начеку, всё готово устремиться куда глаза глядят. По-видимому, такая всеобщая готовность должна бы произвести в обществе суматоху и толкотню. Однако ж ничего подобного не усматривается. Везде порядки, везде твёрдое сознание, что толкаться не велено. Но прикажите – и мы изумим мир дерзостными поступками» [1,10: 8].

В сатирическом романе «Современная идиллия» (1883) М. Е. Салтыков-Щедрин описывает историю превращения в благонамеренных двух его главных героев – рассказчика и Глумова, которым было приказано погодить. Довольно быстро они достигли потрясающих «успехов» в своей деградации:

«Ни науки, ни искусства не интересовали нас; мы не следили ни за открытиями, ни за изобретениями, не заглядывали в книги, не ходили в заседания педагогического общества, не сочувствовали ни славянам, ни туркам и совсем позабыли о существовании Мак-Магона. Даже чтение газетных строчек сделалось для нас тягостным… Во всех съестных лавках нас полюбили как родных… В согласность с этою жизненною практикой выработалась у нас и наружность. Мы смотрели тупо и невнятно, не могли произнести сряду несколько слов, чтобы не впасть в одышку, топырили губы и как-то нелепо шевелили ими, точно сбираясь сосать собственный язык. Так что я нимало не был удивлён, когда однажды на улице неизвестный прохожий, завидевши нас, сказал: вот идут две идеально-благонамеренные скотины!» [1,15 (1): 22–23].

Попробуйте отыскать положительных героев среди нашей интеллигенции: с одной стороны, лишние, а с другой, благонамеренные. Осталась тонкая прослойка интеллигенции, среди которой жили люди, достойные стать несомненными положительными героями художественной литературы. К таким людям принадлежал сам М. Е. Салтыков-Щедрин. Это труженики мысли. Он писал о них с воодушевлением:

«Бедные труженики мысли, бескорыстные созидатели будущих судеб человечества должны раз навсегда убедиться в этой истине: история пошлёт заочное воздаяние за их подвиги, лишения, а иногда и за преждевременную мученическую смерть. Сходя в могилы одинокими, гонимыми, оклеветанными, да не впадут они в отчаяние, ибо имеют право сказать себе: мы умираем, но мысль наша будет жить и восторжествует в истории» [1,6:362].

Особенно болезненным был для М. Е. Салтыкова-Щедрина вопрос о положительных героях из среды простолюдинов. На неё он возлагал больше надежд в поиске положительных героев, чем на среду интеллигентов. В анализируемой статье он полемизирует с Н. Н. Страховым, который опубликовал в 1867 г.

статью «Бедность нашей литературы». Опасения автора этой статьи об упадке современной литературы М. Е. Салтыков-Щедрин расценил как напрасные (отсюда название его статьи – «Напрасные опасения»). Он делал оптимистические прогнозы.

М. Е. Салтыков-Щедрин писал: «Если нельзя без оговорок указать на тот или другой роман, ту или другую повесть, в которых вполне уяснялись бы нам положительные типы русского простолюдина, то можно сказать без оговорок, что уяснение это вполне достигается совокупностью множества литературных произведений, беспрерывно следующих одно за другим. В этом отношении молодая наша литература достигла результатов гораздо более действительных, нежели относительно типа русского человека, принадлежащего к среде воспитывающей… Повторяем: русская литература нашла уже путь, и путь прямой и правильный; если же на этом пути мало встречается деятелей, поражающих своими талантами, то это ещё беда небольшая. Главное дело современных литературных деятелей заключается в подготовлении почвы, в собирании материала и в честной разработке его, и эта скромная, но нелёгкая задача исполняется ими с полным сознанием и с замечательною добросовестностью» [1, 9: 34].

Оптимистические прогнозы автора этих слов о выведении на арену русской литературы положительных героев из народной среды сменились у него со временем на пессимистические. В «Письмах к тётеньке» (1882) он с горечью констатировал, что в современной литературе таких героев по-прежнему нет: нет «ничего цельного, задуманного, выдержанного, законченного. Одни обрывки, которые имеют значение сырого материала, да и то материала несвязанного, противоречивого» [1, 9: 472].

Подобные наблюдения приводили М. Е. Салтыкова-Щедрина к отчаянию, поскольку положительным героям в литературе он придавал чрезвычайно важное значение. Без таких героев литература не может в полной мере выполнять свои главные функции – просветительскую и преобразовательную. Такие герои призваны выступать в обществе в роли образцов для подражания. Они призваны выступать в роли проводников духовных идеалов. В утверждении этих идеалов писатель и видел назначение искусства вообще и художественной литературы в частности.

Духовные идеалы забрезжили в сознании М. Е. Салтыкова-Щедрина ещё в ранней молодости. В автобиографическом рассказе «Имярек» (1887) он вспоминал о себе в третьем лице: «Ещё в ранней молодости он уже был идеалистом; но это было скорее сонное мечтание, нежели сознательное служение идеалам… Были слова (добро, истина, красота, любовь), которые производили чарующее действие, которые он готов был повторять бесчисленное множество раз и, слушая которые, был бесконечно счастлив. Если бы от него потребовали наполнить эти слова содержанием, он удивился бы – до того они представлялись ему несомненными и обязательными, до того его прельщал самый звук их» [2, 9: 434].

В книге «За рубежом» (1881) М. Е. Салтыков-Щедрин вспоминал об идеалах, идущих из Франции. Он писал: «С представлением о Франции и Париже для меня неразрывно связывается воспоминание о моём юношестве, то есть о сороковых годах. Да и не только для меня лично, но и для всех нас, сверстников, в этих двух словах заключалось нечто лучезарное, светоносное, что согревало нашу жизнь и в известном смысле даже определяло её содержание. Как известно, в сороковых годах русская литература (а за нею, конечно, и молодая читающая публика) поделилась на два лагеря: западников и славянофилов… Я в то время только что оставил школьную скамью и, воспитанный на статьях Белинского, естественно, примкнул к западникам. Но не к большинству западников (единственно авторитетному тогда в литературе), которое занималось популяризированием положений немецкой философии, а к тому безвестному кружку, который инстинктивно прилепился к Франции. Разумеется, не к Франции Луи-Филиппа и Гизо, а к Франции Сен-Симона, Кабе,