Надсада - Николай Зарубин

Затем повернулся в сторону заготовок и крикнул:

— Я, Степан Белов, объявляю вам войну!..

Некоторое время постоял, будто прислушиваясь: не ответят ли? Но никто не отозвался, и тогда Степан начал обходить площадку базы.

В одной из бочек плескалась солярка, тут же валялось гнутое ведро. Нацедил солярки, отнес ведро подальше, где поставил за пень, прикрыв ведро ветками.

«Та-ак, — вспоминал. — Седни суббота, завтрева, значица, будет у них выходной. Вот завтрева и заявлюсь».

Не оглядываясь, пошел в сторону поселка, куда добрался уже по темноте.

Дома встретила мужа обеспокоенная Татьяна.

— Где ты, Степа, пропадал-то? — спросила, всматриваясь в его осунувшееся небритое лицо.

— На выселках.

— Дак в тайгу же собирался?

— Собирался, да не пошел — неча там делать в энто время года.

— А-а… — не зная, что прибавить, протянула супруга. — Ись-то будешь?

— У племянника поел. А вот тормозок мне к завтрему собери, пойдем с утра с Николаем в тайгу — травы кой-какие хочу ему показать.

«Каки травы в тако-то время года?» — недоумевала Татьяна, но чем-то занялась и забыла о сказанном Степаном.

В кути стукнул ковшиком: значит, пьет воду, решила Татьяна. Выдохнула свое «ой, люшеньки», отправилась к себе в спаленку.

Чуть забрезжил рассвет, Степан был уже на пути к своей, бывшей теперь, таежке. Затянутое грязновато-молочной пленкой преддождевой хмари, небо осветлялось не спеша, а где-то за этой пленкой так же не спеша поднималось солнце.

Было самое начало июня. Настоящего летнего тепла ожидать не приходилось, хотя в тайге повсеместно снег уже сошел, водные глыби оголились, ручьи выравнялись в своих берегах и зелень перла со всех земных щелей.

Это время года Степан любил ровно настолько, насколько не любил глубокую осень с ее нескончаемыми дождями, непролазной слякотью и собачьим холодом. А сейчас было время, обещающее буйство разнотравья, ягодный и грибной рай, птичий гвалт, а впоследствии и удачный ореховый промысел.

К обеду добрался до места. Пять трелевочных тракторов оставлены были заготовителями в беспорядке, и создавалось впечатление, будто сгрудились они здесь в эдаком беспорядке, не имея возможности разойтись.

Степан вынул из ямки пустые бутылки, принес спрятанное накануне ведро с соляркой, достал из вещмешка воронку, кусок тряпицы.

Еще полчала ушло на то, чтобы наполнить бутылки соляркой, заткнуть, после чего, отойдя к краю площадки, выложил их рядышком. Сел прямо на землю. Задумался, вороша в памяти прошлые, уже совсем давние, картины того боя, когда кидался на вражеские танки. Первыми в памяти встали лица погибших однополчан, выплывающие будто бы из тумана перед его ничего не видящими глазами, устремленными куда-то в искореженную лесозаготовками глухомань.

Степан не чувствовал, как по небритым щекам его, одна за другой, стали скатываться холодные слезинки, как где-то в грудной части его тела сделалось так тихо, как бывает в доме в полуночный час, когда наработавшиеся за день люди отошли ко сну раньше обычного, потому что назавтра надо подняться засветло, чтобы снова вломиться в нескончаемую работенку, какую ни за что и никогда нельзя переделать.

И сколько так-то просидел Степан Афанасьевич Белов наедине со своими грезами — сказать было нельзя, только приспела минута, и тряхнул головой, огляделся вкруг себя и так скоро поднялся, что если бы кто-нибудь в этот момент его видел, то подумал бы, что перед ним молодец в расцвете лет. Бодро шагнул к ближнему трактору, завел, влез в кабину и тронул рычаги. Машина послушно двинулась с места и встала там, куда поставил ее человек. То же самое проделал и с другими четырьмя, выбрав для каждой такое место, чтобы одна другой не мешали. Моторы не глушил, отчего рев стоял такой, будто и в самом деле вражеские танки пошли в наступление.

Он действительно как бы вернулся в прошлое. Ходил, пригибаясь, будто вокруг свистели пули, припадал к земле, будто могли достать осколки от разрывающихся снарядов, отскакивал в сторону, приседал, осматривался, разжигал в себе ненависть к врагу.

Вернувшись к бутылкам, лег рядом лицом вниз, будто собираясь с силами. Когда поднял голову, то всякий, кто бы его в этот момент увидел, подивился бы происшедшей в человеке перемене: черты лица обострились, глаза смотрели жестко, с ненавистью, рот кривился в злобной усмешке.

— Ну, погодите, гады!.. — выдохнул, как когда-то в том памятном бою, где вступил в неравный бой с вражескими танками.

Зажав между пальцами горлышки пары бутылок, пополз к первой машине и вот приподнялся и бросил одну, другую… Языки пламени расползлись по железным бокам машины, и она вся занялась огнем, а лицо Степана Белова осветила почти звериная радость.

Отполз назад, причем проделал это так скоро и неожиданно, будто ему не семь десятков лет, а не более двадцати.

Машина горела, а он уже прикидывал, как лучше подобраться к другой.

Так, где ползком, а где короткими перебежками, подбирался к очередной машине и кидал, кидал бутылки, пока было что кидать и было чему гореть. Не оставил без внимания и вагончик, который вспыхнул особенно ярко, и только тут почувствовал, что окончательно обессилел. Но не поднялся с земли, не сел на какую-никакую колдобину, чтобы отдышаться, не пошел прочь, а отполз к краю площадки, долго лежал, как бы не решаясь прежде времени себя обнаружить.

Из состояния внутреннего оцепенения вывело возникшее в нем нестерпимое желание испить воды, и сразу же до слуха донеслось ровное журчание ручья, до которого было не более десяти шагов. С трудом поднялся, пошатываясь, добрел до Айсы и долго черпал ладонями холодную водицу, — глотал и глотал, пропихивая в нутро, пока не почувствовал, как от холода начали постукивать зубы.

С тяжело бьющимся сердцем, с тащившимся по земле вещмешком в руке, не оглядываясь, зашагал прочь от некогда заветного сердцу уголка присаянской природы, где многие десятилетия лечил свою душу и откуда тек, казалось, нескончаемый ручеек приработка в его рабочую семью.

И куда шел Степан Афанасьевич, голова его не ведала. Только ноги знали дорогу. Спотыкались ноги, запинались о колдобины и молодую древесную поросль. Проваливались в какие-то впадинки, в водяную жижицу. Дрожали и напрягались, напрягались и тут же ослабевали. И падал Степан Афанасьевич со всего маху на землю, зарываясь лицом в траву, в песок, в жижицу. И лежал он некоторое время, приходя в себя. Очухивался и поднимался снова, чтобы идти дальше. И добрел так-то до ворот родного дома. И мелькнуло на мгновение перед ним испуганное лицо жены, Татьяны Маркеловны. И впал в забытье.