В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста - Герхард Кегель

Последние прибывшие из Берлина курьеры – кроме них, в Москву оттуда больше никто не приезжал – не привезли почти никакой служебной почты. На этот раз они, вопреки обыкновению, очень спешили вернуться в Берлин. Один из курьеров, всегда хорошо информированный бывший офицер, братья и друзья которого принадлежали к министерской и военной бюрократии и с которым, когда он приезжал в Москву, я обычно выезжал в город, прощался со мной так, будто расставался на всю жизнь. Я и действительно больше его никогда не видел. Расставаясь тогда, он шепнул мне: «Убежден, что война начнется в конце этой недели». А я, сказал он, должен держать ухо востро. На мой вопрос, не придется ли ему снова облачаться в военную форму, он ответил, что это, пожалуй, само собой разумеющееся дело, но такая перспектива его совсем не радует.

20 июня 1941 года – это была пятница – советник Хильгер, заметив, что следует быть готовым ко всему, порекомендовал мне ввиду напряженной обстановки собрать один-два чемодана – не больше, чем я могу унести сам. В тот же вечер у меня состоялась еще одна встреча с Павлом Ивановичем, которому я сообщил о приближавшемся начале войны и выразил свое твердое убеждение, что нападение произойдет в субботу, 21, или в воскресенье, 22 июня. И никакие контраргументы не смогли заставить меня отказаться от этого убеждения, которое я, к сожалению, и на сей раз не мог подтвердить какими-либо документами.

Вернувшись домой, я последовал совету Хильгера и упаковал два чемодана, а кроме того, уложил в вещевой мешок самую необходимую одежду для русской зимы.

Костер во дворе посольства

Когда я в субботний полдень 21 июня 1941 года подъехал к посольству, мне пришлось оставить машину на улице, ибо во дворе посольства шла какая-то суета. Вверх поднимался столб дыма – там, видимо, что-то жгли. На мой вопрос, что там горит, «канцлер» Ламла ответил «по секрету», что ночью он получил из Берлина указание уничтожить оставшиеся в посольстве секретные документы, за исключением шифровальных тетрадей, которые еще понадобятся. И поскольку уничтожить документы в печах посольства оказалось не под силу, ему пришлось по договоренности с послом развести во дворе костер. Через два часа все будет кончено, и я смогу снова поставить машину во двор.

Так как до этого агрессивные армии Гитлера начинали свои действия по его приказу всегда на рассвете, я был убежден, что до начала войны остались считанные часы. Мне надо было во что бы то ни стало передать Павлу Ивановичу эти важные сведения. Но в первой половине дня я не мог незаметно выйти из посольства. Это удалось лишь после обеда. На случай крайней необходимости товарищ Петров дал мне номер служебного телефона, и теперь я впервые воспользовался им. Я позвонил не из дома, а из телефонного автомата с Центрального телеграфа на улице Горького, где всегда было много народа.

Вечером состоялась экстренная встреча. Я самым настойчивым образом просил его передать своему руководству, что за точность сообщенных ему сведений ручаюсь головой. Потом я спросил его, каким образом мне следует подключиться в Берлине к нашей борьбе. Он ответил, что не так страшен черт, как его малюют, и у нас есть еще время на выяснение моего вопроса.

Вечером я совершил прощальную прогулку по центру города, затем отправился домой, включил радио, но так и не поймал ни одной немецкой радиопередачи. Откупорил бутылку вина и выпил его. Настроение было подавленное. Вскоре после полуночи я заснул. Но спать пришлось недолго.

ТРАГЕДИЯ НАЧАЛАСЬ

Поздним вечером 21 июня Молотов еще раз пригласил в Кремль посла фон дер Шуленбурга. Как всегда, того сопровождал Хильгер. Беседа началась в 21 час 30 минут. Приведенное ниже описание беседы я позаимствовал из мемуаров Хильгера: «Молотов начал беседу с заявления, что он, к сожалению, вынужден заявить протест в связи с многочисленными нарушениями границы, в которых повинны немецкие летчики и которые в последнее время приняли систематический характер. Советское правительство также дало указание своему послу в Берлине сделать соответствующее представление имперскому правительству. Затем Молотов перевел разговор на отношения между Германией и Россией и заметил: у Советского правительства создалось впечатление, что правительство Германии в чем-то недовольно в отношении СССР. Если это связано с югославскими делами (накануне нападения гитлеровской Германии на Югославию Советское правительство заключило с ней договор о дружбе и ненападении. – Авт.), то он считает, что в достаточной мере пояснил этот вопрос в своих предыдущих беседах с послом. Тем большее удивление вызывают у Советского правительства слухи о подготовке Германии к войне с Советским Союзом. Эти слухи питаются тем, что правительство Германии совсем не реагировало на заявление ТАСС от 14 июня, а само заявление вообще не было опубликовано в Германии. Все это вызывает у Советского правительства недоумение, и оно было бы благодарно послу за соответствующие разъяснения.

Вопросы Молотова поставили посла в чрезвычайно затруднительное положение, и ему не осталось ничего иного, как заявить, что он не располагает на сей счет какой-либо информацией. Молотова это не удовлетворило. У него есть сведения о том, заметил он, что из Москвы уже выехали не только все экономические представители, но также жены и дети сотрудников германского посольства. Посол попытался объяснить отъезд членов семей сотрудников предстоявшим жарким московским летом. Причем в качестве последнего аргумента он добавил, что не все женщины уехали, – вот, например, «жена Хильгера осталась в Москве». Молотов со скептической улыбкой прекратил разговор».

Телеграмма с сообщением о беседе Молотова с Шуленбургом была передана из Москвы в Берлин в 1 час 17 минут 22 июня с грифом «вне очереди, секретно». Но эта телеграмма в Берлине уже никого не интересовала. Несколько раньше, в 0 часов 40 минут, об этой беседе Молотова проинформировали советское посольство в Берлине, которому было дано повторное указание немедленно сделать представление Риббентропу или его заместителю. Но господин имперский министр и его заместитель уже в течение некоторого времени уклонялись от разговора с советским послом.

Последние часы в Кремле перед фашистским нападением

Описывая эти события, сошлюсь на известных советских деятелей, прежде всего на тогдашнего начальника Генерального штаба Красной Армии, ставшего позднее Маршалом Советского Союза, Г.К.Жукова.

Поскольку поступавшие в июне 1941 года сведения о непосредственных приготовлениях немецко-фашистской военной машины к нападению явно свидетельствовали об одном и том же, нарком обороны 13 июня просил у Сталина разрешения дать указание о приведении войск приграничных округов в боевую готовность. Сталин дал уклончивый ответ. Очевидно, в этой связи следует рассматривать и упоминавшееся уже заявление ТАСС, опубликованное 14 июня.