Летняя королева - Элизабет Чедвик (США)

сам был вдовцом и подумывал о новом браке, чтобы родить сына. Если бы это случилось, Жоффруа, возможно, и смог бы жениться на Алиеноре. Судьба распорядилась иначе, когда Гильом безвременно умер. Жоффруа был достаточно прагматичен, чтобы принять случившееся, но все же достаточно романтичен, чтобы помнить о мечте. Алиенора повзрослела и изменилась, но она оставалась его Алиенорой, сияя всеми своими гранями, и желание его никогда не покидало.

Жоффруа последовал за Сальдебрейлем и присоединился к группе рыцарей, беседующих между собой, но по-прежнему напряженно следил за Алиенорой. Она поворачивалась то в одну, то в другую сторону, и он видел бледную кожу ее запястья и золотой шелк подкладки рукава, гибкость ее тела и грацию движений. А потом заметил синяк на ее щеке, и ему стало плохо. Только один человек имел право ударить ее, но он же должен был и ценить ее превыше всего на свете, что лишало такое право всякой силы. И тем не менее он был сеньором Жоффруа и многое мог тогда, когда не могли другие.

Он повернулся и вышел из зала. Присоединиться к веселью и танцам было не в его силах. Так приходила в себя Алиенора, ему это было не дано. Прислонившись к колонне, он закрыл глаза и глубоко вздохнул, ища успокоения, чтобы унять свой гнев, но ничего не получалось. Если бы Людовик был рядом, Жоффруа бы его задушил.

Он услышал счастливый смех Алиеноры и ее голос, сообщавший тому, кто был с ней, что она ненадолго отлучится. А потом ее шаги, мягкие, как тень, шорох ее платья и тонкий аромат ее духов.

– Алиенора… – Он вышел из-за колонны. Она удивленно вскрикнула и, бросив торопливый взгляд через плечо, поспешила к нему.

– Почему вы ушли? – спросила она низким голосом. – Я хотела поговорить с вами.

– Я ушел, потому что не мог больше притворяться. – Он потянул ее дальше в тень, где их никто не мог видеть. – Что он с вами сделал? – Он погладил ее по щеке тыльной стороной ладони.

– Это не имеет значения, – нетерпеливо сказала она. – Он в ярости оттого, что Роберт забрал Гизелу. Ему нужен был козел отпущения, и, как обычно, им оказалась я. Все это закончится, когда мы достигнем Антиохии.

– Вы все время так говорите. – Его голос звучал угрюмо.

– Потому что это правда. – Она погладила его по щеке, отвечая взаимностью. – Жоффруа…

Он притянул ее к себе.

– Это имеет значение. – Его лицо исказилось. – Огромное. Я не могу этого вынести.

– Но вы все стерпите, как и я, – потому что так надо. Пока что выбора нет.

Он в отчаянии охнул и поцеловал ее, крепко обхватив за талию. Она запустила руки в его волосы и раздвинула губы, и он оторвался от нее, потому что поцелуй был невыразимой смесью сладости и боли. Они так долго были осторожны, держались на расстоянии, вели себя как вассал и госпожа, но подземная река словно поднялась и, выйдя из берегов, захлестнула их и унесла туда, где существовало только это мгновение. Он прислонился к колонне, поднял ее и овладел ею со всей давно сдерживаемой любовью и разочарованием. Она обхватила его ногами и со всхлипом прижалась щекой к его шее. И в эти мгновения они прожили целую жизнь, зная, что другого такого случая, возможно, не представится никогда.

29

Анатолия, январь 1148 года

Алиенора перевернулась и, натянув меховое одеяло до ушей, прижалась к Гизеле, чтобы согреться.

– Дождь, – сказала Марчиза, высунув нос за створки палатки, чтобы понюхать рассветный воздух. – Может, даже пойдет снег.

Алиенора застонала и еще глубже зарылась в одеяло. Все говорили об испепеляющей жаре заморских земель, но холод на возвышенности пробирал до костей.

Сегодня им предстояло совершить изнурительный подъем и переход через перевал горы Кадмос на пути к побережью Анталии. Мысль о том, что придется подниматься в гору под пронизывающим ветром, не давала Алиеноре покоя. Если бы только она могла проснуться дома в Пуатье или Антиохии, где не надо было бы никуда ехать.

Лагерь оживал. Снаружи доносились хрипы и кашель мужчин, обрывки разговоров у костра, топот и клекот лошадей, получающих фураж, зловещий скрежет клинка о точильный камень.

Марчиза разжигала в их палатке мангал и раскладывала порции холодной баранины и плоского хлеба, чтобы подать на завтрак. Алиенора с большой неохотой поднялась и протерла глаза от сна. Она чувствовала запах дыма и жира на руках, оставшийся с предыдущей ночи. Желание соблюдать чистоту и свежесть уступило необходимости сохранить сухость и тепло. За последние пять ночей она не удосужилась распаковать свое зеркало, а шелковые платья, которые надевала в Константинополе, отправились на дно багажа.

Алиенора приподнялась и встала с кровати. Она спала в толстых носках, сорочке и шерстяном халате. Теперь она надела мягкие льняные штаны, а сверху мужские кожаные бриджи для верховой езды. Она и ее женщины перешли на такую одежду после отъезда из Константинополя – так было гораздо удобнее, учитывая, что надвигалась зима, а они постоянно находились среди врагов. Жоффруа де Ранкон, забавляясь, называл их амазонками, когда впервые увидел эту одежду, помогая Алиеноре сесть в седло. Это прозвище быстро вошло в обиход мужчин. Людовик был не в восторге. Он сказал, что это ниже достоинства королевы Франции и, следовательно, плохо отражается на нем самом, но поскольку Алиенора и ее дамы носили вполне приличные платья поверх коротких штанов и поскольку это помогало им поддерживать темп скачки, он к этому не возвращался.

Алиенора прикрыла волосы и пошла посмотреть на улицу. От костров, разложенных под навесами палаток, шел резкий древесный дым. Она заметила белые пятна под дождем и поняла, что выше по горе идет снег. Пока она стояла и размышляла о мрачной перспективе ехать в непогоду, с ночного караула вернулись солдаты.

– Турки там, – услышала она их разговор у костра. – Они будут кружить как стервятники и ждать своего часа, дьяволы. Мы нашли еще два трупа немцев, зарезанных и разделанных – бедные ублюдки. Черепа у обоих разлетелись, как гнилые яблоки.

У Алиеноры все внутри сжалось. Оглянувшись, она увидела, что Марчиза тоже все слышала. Гизела и остальные, к счастью, были слишком заняты. Марчиза оказалась самой прагматичной и практичной из всех дам. Ни погода, ни болезни, ни скудные запасы провизии не смущали ее, пока они пробирались через негостеприимные пустоши Анатолии. Даже когда они на полдня заблудились, когда греческие проводники их бросили, это почти не выбило ее из равновесия, и она оказала успокаивающее влияние