Сын аккордеониста - Бернардо Ачага

Склон стал более пологим, словно мы уже достигли вершины, но лес теперь был гораздо более густым. Мы продолжили путь и вскоре натолкнулись на некое подобие частокола: деревья в этом месте росли так близко друг к другу, что это походило на заросли тростника. Себастьян свистнул Убанбе, чтобы тот подошел к нам, и через некоторое время мы вчетвером последовали за Панчо по узкому проходу – незаметный на первый взгляд, он открывался в зарослях; мы шли молча, осторожно. Внимательны и осторожны были Себастьян с Панчо, словно утратившие всякое желание играть; внимателен Убанбе, проявлявший полное безразличие к колючкам кустов ежевики; внимателен и я, не желавший отстать от них в этом узком проходе. Еще сорок шагов, и мы начали спускаться по тропинке, ребристой от корней деревьев.

«Наша бабочка где-то здесь!» – вдруг воскликнул Убанбе, принюхиваясь. Стоя рядом с ним, я ощущал жар его тела. «Вы не чувствуете?» Я принюхался, как и все остальные. Почувствовал смутный запах духов: легкий аромат лаванды. Убанбе побежал короткими шагами, вновь размахивая рубашкой, и мы с Себастьяном и Панчо побежали за ним. Еще двадцать шагов, и мы достигли конца тропинки.

Я взглянул перед собой. Впереди, окруженный зарослями плюща и мхом, виднелся пруд, заброшенный водоем. Вода была такая спокойная, что казалась зеркалом с инкрустированными в его поверхность зелеными листьями. Послышались шлепки, похожие на звуки погружения в воду маленьких тел. «Жабы нас уже услышали», – сказал Панчо. Так и было, среди мха и плюща в сторону пруда прыгали жабы «Посмотрите, кто сел Давиду на грудь», – со смехом сказал Себастьян. Я заметил на своей футболке пятнышко кровавого цвета. Это была бабочка с алыми крылышками. Панчо протянул руку и схватил ее.

«Сохраню ее для твоих друзей, которые сейчас в Ируайне, – сказал он мне. – Может, заплатят мне сколько-нибудь». Он держал бабочку за кончик крылышка. «Да что ты себе вообразил! – насмешливо сказал Себастьян. – Когда они приходят к нам обедать, всегда просят что-нибудь попроще. У них и гроша за душой нет». – «Вот гадость!» Разочарованный, Панчо подбросил бабочку в воздух. Но от соприкосновения с пальцами крылья насекомого утратили пыльцу, и бабочка тут же упала в воду.

«Послушайте, не могли бы вы потише! – нервно воскликнул Убанбе. – Но где же эта девчонка?» – «Я вижу полотенце, а ее нет», – сказал Себастьян, показывая на другой берег пруда. Полотенце было белое, и лежало оно шагах в шестидесяти от нас, на единственной лесной полянке, куда могло проникнуть солнце. «Она идет», – сказал Панчо, приложив к глазам бинокль, и в это мгновение из-за дерева Вышла девушка. Она была совершенно голой. «Кто это?» – спросил я. «Бруна, дочь лесника», – весело сообщил мне Себастьян. «Ах да!» – воскликнул я. Я ее сразу не узнал. Убанбе глубоко вздохнул. «На той бумажке ее поставили на пятое место, но по мне, так она заслуживает титула Мисс Обабы. Или хотя бы второго места», – заявил он.

«Бруна, дочь лесника. В нашей округе нет никого другого с такой спортивной фигурой…» Сейчас, когда я видел ее возле полотенца, описание Хосебы показалось мне не совсем точным. У нее были длинные крепкие ноги, но кверху от талии явно имелись излишки жира; она скорее походила на нимф с картин прошлых времен, чем на спортсменок конца XX века. Однако она принадлежала именно этому столетию. Она мазала себя кремом.

«Я уже иду», – сказал Убанбе и направился в сторону девушки. Послышался жалобный стон, вроде того, что издают лесные зверьки, Бруна уронила флакон с кремом и бросилась укрыться за деревом. Убанбе остановился возле белого полотенца. Бросил на землю рубашку и стащил брюки. «Сейчас он начнет с ней разговаривать, Давид. Вот увидишь», – сказал Себастьян, сопровождая свои слова аплодисментами. И действительно, Убанбе повернул голову в ту сторону, где спряталась девушка, и, казалось, что-то ей говорил. Он уже тоже был совершенно голый, и в руках у него был флакон с кремом. «Я знаю, что он ей говорит. Спрашивает, не намазать ли ее кремом», – объяснил Себастьян. Панчо поднес к глазам бинокль. «Она идет, уже вышла из своего убежища», – сообщил он. Я был уверен, что Бруна выйдет одетой или хотя бы чем-нибудь прикрывшись; но на ней ничего не было.

На солнечной лесной полянке теперь стояли две обнаженные фигуры. Та, что крупнее, потихоньку стала увлекать вторую к полотенцу, обняв ее за талию. Когда они легли на него, то начали двигаться из стороны в сторону, сначала медленно, а потом более энергично. Панчо с Себастьяном хранили молчание.

«Кончил?» – спустя некоторое время спросил Себастьян. «Он лежит на ней, но теперь спокойно», – сказал Панчо. «Ну, тогда пошли!» – воскликнул Себастьян, направляясь в сторону пруда. «Теперь она любому даст, Давид», – сказал мне Панчо. Улыбаясь во весь рот, он принялся быстро и сладострастно дышать. Он имитировал дыхание совы.

Я почувствовал, что задыхаюсь, словно находился под водой в пруду, стараясь освободиться от ила и водорослей, видя над собой, на поверхности листики и веточки, и еще мертвую бабочку. Я бросился бежать вверх по тропинке, преодолел лесную преграду и выбежал в редкий лес. Продолжил свой путь и через тысячу шагов стал различать среди деревьев пятнышки синего неба, последние лучи вечернего солнца. Еще пять тысяч шагов, и я сидел на террасе виллы «Лекуона». В ярости на самого себя.

Я всегда откладывал принятие решений, это была худшая из моих привычек. Вместо того, чтобы пойти в кафе, где работала Вирхиния, и задать ей прямой вопрос: «Хочешь быть моей девушкой?» – вместо того, чтобы оказаться с ней лицом к лицу и немедленно узнать о ее намерениях, я предпочитал воспользоваться открыткой. Я выжидал, попусту тратил часы и дни.

Но другие-то ждать не будут, это уж точно. Панчо скажет Убанбе: «Подойди к официантке в кафе и пощупай ее груди. Увидишь, какие они у нее белые и круглые». И Убанбе не будет испытывать колебаний, потому что он знает, хоть и не читал об этом в книгах, что время не проходит зря; что мы не сможем в могиле получить все те поцелуи, коих недополучили на этом свете. Голова моя наполнилась образами. Я видел Убанбе, лежащего на Вирхинии, а рядом с собой Панчо, пускающего слюни: «Теперь она нам всем даст, Давид. Убанбе ее слегка утомил, но она все еще дышит как сова». Потом я видел Мартина, жонглирующего бутылками за стойкой кафе, в котором работала Вирхиния, и ее саму, улыбающуюся рядом с ним. И это не было простой фантазией. Такое тоже могло случиться. Могло случиться, что Мартин опередит меня. И кроме Мартина любой из десятка, двадцати, сорока мужчин, тайком разглядывавших ее в кафе.

Я смотрел телевизор, пока мама не позвала меня ужинать. Как раз в это время зазвонил телефон. «Это тебя. Твой друг». Мама улыбалась, и я подумал, что это Хосеба, который звонит мне с кухни Аделы. Несмотря на его длинные волосы и небрежный внешний вид, мама испытывала к нему симпатию. Но это был не он. Это был Мартин.

«Я очень счастлив, Давид, – без всяких предисловии сказал он, едва я взял трубку. – Я на двадцать седьмом этаже одного отеля в Мадриде, из окна моей комнаты видны все огни города, домов и машин, идущих по Гран-Виа. И я действительно счастлив». Я был растерян, мои фантазии на террасе вселили в меня беспокойство. Мне показалось, что я угадал причину этого счастья, я представил себе, как он скажет: «Тут со мной девушка с белыми круглыми грудями, которая хорошо тебе знакома. Сейчас она принимает душ. Думаю, ты знаешь, кого я имею в виду». – «Ну н в чем же причина твоего счастья?» – сказал я ему. «Все получилось очень хорошо, Давид. Очень хорошо. Лучше некуда. Сегодня вечером мы подписали контракт на десять боев. А после этих десяти боев Убанбе будет сражаться за титул чемпиона Европы в тяжелом весе. Наш Убанбе, Давид. Ты хоть осознаешь, что я тебе говорю? Это будет новый Ускудун, а мы станем его промоутерами. Ты тоже, если захочешь». – «Я очень рад», – сказал я ему. По сравнению с тем, что я себе навоображал, эти слова звучали для меня как небесная музыка.

Я сказал ему, что встретился с Убанбе возле Урцы и знаю, что врачи дали ему разрешение на занятия боксом. «Все получилось очень хорошо, – повторил он. – Очень хорошо. В течение года мы сделаем его чемпионом Европы. Не знаю, в курсе ли ты, но в настоящее время в тяжелом весе уровень очень низкий. Большинство боксеров – как мешки набитые, и Убанбе отправит их всех в нокаут. А потом поедем в Америку, посетим все те места, в которых был Ускудун: Лас-Вегас, Чикаго, Рено, Атланту и в заключение Нью-Йорк, Медисон-сквер-гарден, и все у нас будет как с Ускудуном… Знаешь, почему Джо Луис победил Ускудуна? Да потому что накануне ночью ему в комнату отеля запустили трех баб, вот мужик и растерял половину своей силы. Его продали промоутеры».

В дверях кухни появилась мама, сообщая мне, что ужин на столе и чтобы я не слишком задерживался. Но я не мог повесить трубку, Мартин продолжал говорить. Он объяснял мне, что первым соперником Убанбе будет французский боксер по имени Филипп Лу. И что потом он встретится с немцем. «Вот так обстоят дела, Давид. А сейчас мы идем ужинать в лучший ресторан Мадрида. Мой отец, Анхельчо, господин Дегрела, еще один господин из руководства «Реал Мадрид» и главный промоутер. по боксу во всей Испании». Меня удивила его речь: то, что он сказал «мой отец» вместо Берли, что добавил уменьшительный суффикс к имени Анхель, что Дегрелу назвал «господином». «Ну что ж, замечательно», – сказал я ему, давая понять, что разговор закончен. «Минуточку, Давид. Столько тебе тут наговорил, а так и не объяснил истинную причину своего звонка». Мама вновь появилась в дверях кухни. «У меня суп остынет», – сказал я ему. «Я тоже спешу. Но скажу, о чем речь. Послушай, в следующую субботу ты должен быть в гостинице…» – «Я знаю, играть на танцах», – перебил я его. Он сделал паузу. «На танцах? Танцев не будет, Давид. Разве Женевьева тебе не звонила? Мы их отменили. Ты же знаешь, мой отец пришел в ярость после истории с ослом. Он думал, что речь шла о политической пропаганде». – «Да, мама говорила мне, что они опасаются теракта». – «Не будем говорить о грустных вещах. Все эти дела с подпольными группами скоро уладятся, я в этом убежден. Кроме того, ты бы посмотрел, как тут оба старика. Они просто счастливы».