Особый отдел империи. История Заграничной агентуры российских спецслужб - Борисов Александр Николаевич

«В 1884 году, — вспоминал Бурцев в книге „В погоне за провокаторами”, — я был студентом Петербургского университета. Меня в гостинице посещал, между прочим, нелегальный Михаил Сабунаев. Он иногда и ночевал у меня. Однажды он пришел ко мне не в обычный час, рано утром, сильно взволнованный. Разбудил меня и сказал:

— Львович, в партии есть два провокатора: Ч. и Геккельман!

По его словам, в Петербург приехали из Парижа представители “Народной воли” (как потом оказалось — Лопатин, Салова, Сухомлин и др.) и привезли копию дегаевской исповеди, где есть указания на этих двух лиц как на агентов Судейкина.

Я тотчас же пошел отыскивать хорошо мне знакомого народовольца Мануйлова, из группы „Молодой Народной воли“, чтобы через него найти скрывавшегося тогда нелегального П. Якубовича, молодого поэта, бывшего лидером молодых народовольцев, которые тогда вели кампанию против старых народовольцев. Мне сообщили, что Мануйлов действительно мог бы найти Якубовича, но что он сейчас сам болен и лежит на одной конспиративной квартире. Мне сообщили адрес этой квартиры. Это была квартира Ч.!

Революционер Мануйлов — он тоже был тогда нелегальным — лежит на квартире провокатора! К нему на свидание ходят все нелегальные, в том числе Якубович! Мне было ясно, что вся организация была в руках полиции. С полученными сведениями я послал к Мануйлову его близкого приятеля Михаила Петровича Орлова и к известному часу обещался к нему прийти сам. Когда в условленное время я поднимался по лестнице в квартиру Ч., меня встретил взволнованный Якубович.

Ему, оказывается, уже сообщили мои сведения.

— Ч. и Геккельман, — сказал мне Якубович, — близкие мне лично люди. Я за них отвечаю. Прошу вас забыть, что вы сообщили. Если это станет известным полиции, то будет провалено одно большое революционное дело.

Якубович имел в виду, очевидно, тайную дерптскую типографию, с которой был связан Геккельман и где в то время печатался 10-й № „Народной воли".

Я, конечно, сказал Якубовичу, что об этом деле лично ничего не знаю, что являюсь только передатчиком этих сведений и, конечно, никому о них не буду более говорить.

Но члены «Молодой Народной воли» были в резких отношениях с приехавшими из Парижа народовольцами и не встречались с ними. Якубович попросил меня раздобыть записки Дегаева. Через несколько дней я от Садовой получил выписку из показаний Дегаева, касающуюся Ч. и Геккельмана, и передал ее Якубовичу, и снова выслушал от него просьбу-требование никому не повторять этого вздорного обвинения.

Через несколько месяцев я в Москве встретил нелегального Лопатина. В разговоре со мной он, между прочим, сказал:

— Это вы сообщали о Ч. и Геккельмане?

Я ответил:

— Да!

— Так вот: я категорически запрещаю вам когда-нибудь кому-нибудь повторять эти слухи! — подчеркивая каждое слово, сказал мне Лопатин.

Я дал слово и действительно никогда никому ни разу об этом более не говорил, пока через пять лет в квартире Дебагорий-Мокриевича в Женеве не встретил самого Геккельмана под именем Ландезена».

Тревожную атмосферу подпольных студенческих кружков того времени, по данным В. С. Брачева, прекрасно передает в своих воспоминаниях бывшая народоволка Мария Костюрина:

«С осени 1884 года провал следовал за провалом. После грандиозного провала Германа Лопатина и Н. Н. Садовой мы — народовольцы Петербургского кружка — едва оправились Текущими делами стал править П. Ф. Якубович, носивший в то время имя „Александра Ивановича". Кое-как установили связь с югом, с Дерптом и с заграницей. Мы собирались уже печатать воззвания и готовили материал для „Вестника Народной воли", как вдруг нас постиг новый крупный провал — в ноябре, помнится, арестовали Якубовича. Не подлежало сомнению, что кто-то выдает. Но пока мы находились на воле, угадать, кто именно является предателем, было невозможно. Затем „по явке" явился невысокого роста брюнет, изысканно одетый, просил денег и паспорт. Назвался он Аркадием Геккельманом, который оказался предателем, с осени выдававшим все и вся; он же — Ландезен.

Как могла я и другие знать тогда, что он предатель? Может быть, в тюрьме, в крепости это и знал уже Якубович, но сношений с крепостью не было, и Геккельман, пробыв с неделю, будто бы уехал, а может быть, и в самом деле благополучно удалился».

В начале 1885 года по поручению охранки Геккель-ман переехал в Цюрих и поступил в политехнический институт под видом молодого состоятельного поляка радикальных взглядов, чей отец якобы был банкиром в Варшаве. По тем временам это была неплохая «крыша» для начинающих агентов секретной полиции. В Цюрихе под новой фамилией — Ландезен — он проникает в эмигрантскую среду, которая, однако, вначале встречает его не совсем доброжелательно.

Несмотря на неудачные дебюты Геккельмана-Ландезена, Рачковский усмотрел в начинающем провокаторе большой талант и, как видно из его контракта с заграничной охранкой, сделал его не только своим секретным, но и привилегированным сотрудником. Более был сдержан в отношении Ландезена один из руководителей Департамента полиции С. Зволянский, командированный в это время для проверки Заграничной агентуры. «Личность ловкая, неглупая, но сомнительная», — отмечал он в служебной телеграмме на имя своего начальника, заведующего Третьим делопроизводством Департамента полиции В. К. Семякина. Тем не менее покровительство Рачковского позволило Ландзерену продолжать службу в составе Заграничной агентуры.

«По свидетельству заведующего агентурой, — отмечал Зволянский в записке на имя директора Департамента от 6 октября 1886 года, — сотрудник Л. является для него вполне полезным помощником и работает совершенно искренно. Самым важным является, конечно, Сожительство его с Бахом, с которым у него установились весьма дружественные отношения. Кроме того, Л. Поддерживает личное знакомство и связь с Баранниковой, Сладковой, Лавровым и Паленом, бывая на квартире у Баранниковой, видит и других приходящих к ней лиц. Тихомиров был несколько раз на квартире Баха и Л., но у него Л. не бывал и приглашения пока не получал. Хотя Бах с ним довольно откровенен, в особенности по вопросам внутренней жизни эмиграции, но некоторая сдержанность по отношению к Л. со стороны прочих эмигрантов еще заметна: специально политических вопросов и споров с ним не ведут и советов не спрашивают, но, впрочем, присутствия его не избегают, а если он находится в комнате, то говорят про дела, не стесняясь. Такое положение Л., достигнутое благодаря постоянному, вполне разумному руководству его заведующим агентурой, представляет, конечно, значительный успех по сравнению с тем подозрительным приемом, который был оказан Л. в прошлом году при его приезде. При продолжении дела в том же духе, несомненно, Л. удастся приобрести больше доверия и более близкие отношения, и он будет играть роль весьма для нас ценную, если, конечно, какой-нибудь несчастный случай не откроет эмиграции глаза на прошлое Л. Связь с эмиграцией поддерживается еще и денежными отношениями. Бах почти совершенно живет на его счет, и другие эмигранты весьма часто занимают у него небольшие суммы, от 50 до 150–200 франков. Прием этот для поддерживания отношений является вполне удачным, но, конечно, в этом отношении должны быть соблюдены известные границы относительно размера ссуд, что мною и разъяснено Л., впрочем, больших денег у него на это и нет. Так как на возвращение денег, одолженных Л., в большинстве случаев нельзя рассчитывать и ему поэтому самому приходится занимать, то заведующим агентурой ассигновано на этот предмет из агентурных денег 100 франков ежемесячно».

Основная задача нового агента Заграничной агентуры заключалась в освещении народовольческих кружков в Швейцарии. Первые реальные результаты этой деятельности Ландезена сказались уже в ноябре 1886 года, когда по его наводке в ночь с 20 на 21 ноября три агента Заграничной охранки — Бинт, Гурин, Милевский — при содействии некоего «швейцарского гражданина» ворвались в помещение типографии, где печаталась газета «Народной воли» и полностью уничтожили ее. Как ни велик был урон, нанесенный типографии людьми Рачковского, уже через несколько месяцев благодаря усилиям членов кружка Л. А. Тихомирова она полностью восстановила свои мощности. Однако 13 февраля 1887 года она подверглась новому нападению и больше уже не возобновляла своей работы. Один из членов народовольческой организации говорил, что, когда он и его товарищи увидели руины, оставшиеся от типографии, разгромленной командой Рачковского в Женеве в 1886 году, тотчас заподозрили в провокации Ландезена (Гек-кельмана). Но, по-видимому, это обвинение потом было с Ландезена снято, поскольку он продолжал оставаться активным участником революционного движения. Несмотря на то что несколько наиболее проницательных людей в революционной группе имели некоторые основания заподозрить его в связи с Рачковским, не было никаких достоверных сведений, его компрометирующих, и большинство эмигрантов, включая «охотника за провокаторами» В. Л. Бурцева, Ландезену доверяли. Кроме того, были приняты все меры, чтобы этого самого эффективного шпиона Заграничной агентуры не смогли скомпрометировать. О том, кто он на самом деле, знали только высшие полицейские чины: Рачковский, Зволянский, Дурново да еще Александр III и, возможно, кроме — того, несколько человек.