Кругами рая - Николай Крыщук

Нет, он не был тяжело ранен. Он был убит. Совсем другое дело. Сейчас все в жизни виделось ему проще, в том числе он сам. И не было нужды рассуждать. Слезы копились в горле и давили на него, но глаза оставались сухими. Никакого, ну никакого желания заплакать. Ком и есть ком, что-то типа опухоли, с ним ничего не поделаешь. А так – все нормально! «Трус не играет в домино!» – как говаривал их военврач, перемешивая костяшки на лазаретном столике.

Алексей решил порыться в дисках, чтобы лучше узнать вкусы хозяина, который, сам того не ведая, приютил его. Вернее, к которому его зачем-то приютила Таня. В каких они там отношениях? Теперь уже наплевать!

Первый же альбом удовлетворил его любопытство. Пинк Флойд. «Стена». Алан Паркер да и все эти ребята, видимо, хлебнули в детстве не меньше остальных. Каждый испытал на себе прессинг дисциплины и морали, всем им в детстве пытались отбить чувство опасных превращений, из которых и состоит жизнь. Забавно, что с этим был знаком и Алик, обладатель наследственного трона.

Профессорское воспитание небось покруче будет, чем просто народное. Нам ли не знать? (Почему-то Алексей представлял, что отцом академика должен быть по крайней мере профессор.) Мало стать как все. Тут тебя допекают еще призванием, высокими авторитетами, которые становятся в конце концов несноснее, чем дальние хвастливые родственники, приезжающие с нелепыми подарками и собственным уставом. Всё в укор: трудолюбие гения и даром посетившее его озарение, слава и забвение, даже безумие, заставляющее физика двадцать лет биться над доказательством теоремы, которая им же была доказана еще в молодости.

Эти уроды шагу не могли ступить, чтобы не бросить вызов человечеству. И все опять же шло им в плюс. Сумасшествие и скаредность, алкоголизм и наркомания, педерастия и гомерическая страсть к женщинам, обжорство и домашний деспотизм, мелкое интриганство и болезненное затворничество, ссылка, холера, смерть. Гете, что не пошел к умирающему сыну, поскольку спешил закончить «Фауста», Сезанну, что, увлеченный этюдами, не похоронил матушку. Не это, конечно, ставили в пример, но придыхание, но восхищение, но произнесенная в расчете на пищеварительную паузу цитата… Прессовать человека можно не только горохом в углу, муштрой, требованием оказывать почтение и держать позвоночник прямо.

Алексей включил плеер, вложил диск и поставил фильм без звука. Пицца была грибная, хотя готовили ее явно из трухлявой мороженой древесины. Он отправил еще одного лейтенантика на край стола, запил ржавой водой из графина и достал сигарету. На экране мелькали знакомые клипы.

Вот Пинк в церкви с матерью. Она плачет, а он в это время играет с игрушечным самолетиком. А это, должно быть, Вторая мировая. Пинк в коляске. Белый голубь удачно вылетает из-под лап кошки. Потом тот же Пинк будет лежать в бассейне с перерезанным запястьем, похожий на крест. А голубь… Голубь превратится в черного орла, затем в смертельный самолет. Белые кресты самолетов в небе.

Жена унижает учителя за обеденным столом, а тот мечтает, как будет наказывать учеников.

Пинк в комоде находит форму отца, надевает ее, глядит на себя в зеркало и видит в зеркале отражение отца.

Отец… Он не то чтобы знал ответы на все вопросы (хотя в детстве Алеше так и казалось). Но даже в незнании его было знание о неразрешимости или о тайне.

Если бы в человеке было такое устройство, которое без специальных усилий и позволений переводило чувство в мысль, Алексей должен был бы сейчас честно признаться, что желает отцу несчастья.

Пинк под наркотой, он не узнает жену.

Пинк (мальчик) обнаруживает в кровати скелет вместо матери.

Ветер воровски бросил в стекло горсть шлака. Алексей даже не вздрогнул. Он уже слегка поплыл – пролетел рукой мимо полки с дисками и едва не приземлился под столом. Но сознание его стало еще более цепким и аскетичным, что, как все люди в его состоянии, он отметил с удовлетворением.

В ворохе коробок с дисками постояльца ждал сюрприз, который едва не отрезвил его. На одной из коробок было написано фломастером: «Приключения Грини».

– Оба-на! – сказал Алексей вслух. – Замел, называется, следы. Попал в самое логово. – Однако он не мог скрыть от себя, что находка ему скорее приятна.

В истории с Гриней Алексей сам до конца так и не разобрался. Виновником ее тоже был отец, который об этом, конечно, не подозревал. Отец вообще не думал о волнах, которые от него расходились, о том, сколько корабликов они увлекли, взволновали или же потопили. Почти наверное, что и сегодняшняя катастрофа произошла не по злой воле отца, а все от того же его ощущения невыносимой легкости бытия, и, значит, он снова неподсуден. От этой мысли Алексей скрежетнул зубами, и на глазах его выступили слезы.

После того как отец с пафосом и тонким удовольствием разгромил его рецензию, Алексей решил, что должен, хотя бы некоторое время, пожить отдельно. Ему хотелось самостоятельности и свободы. Надо было отпустить себя и посмотреть, что из этого выйдет.

Он снял комнату, часто ночевал у друзей, на послепремьерные фуршеты приходил уже разогретый, машинально остроумный и так же машинально покидал их с легкими женщинами.

Так катилось несколько недель. Рецензии прекратились, но редактор еженедельника был его другом. Как-то после очередного фуршета, с которого они вместе пошли в ближайшее кафе, Сашка предложил обмозговать ситуацию. Идея завести колонку фельетона принадлежала тоже ему. Алексей сразу согласился. Его образ жизни и настроение были конкретно фельетонные, перевоплощения не требовалось.

Вот тут он отпустил себя по-настоящему. Для большей свободы подписывался переставленными инициалами ГА, которые могли сойти за издевательское междометие. Дело не в том, что ГА стал беспощадно язвить власть. Он знал, что выпущенные в штабистов словесные пули те проглатывают как шоколадки и, улыбаясь, запивают их кислотой. Фельетоны были игрой не столько с властью, сколько с самим собой. Теперь Алексей мог как угодно выворачивать себя наизнанку, пользоваться сюжетами из своей жизни и при этом в шапке-невидимке бежать от собственной биографии.

Его герой-рассказчик даже не пытался вспомнить, какое на дворе тысячелетье, однако не от любовного, поэтического или алкогольного запоя, а потому что, будучи обломком имперского корабля, не желал знать, как там поживает его целое. Он дал отставку презренной власти, чтобы не чувствовать себя ее жертвой.

В этой роли он упоенно поэтизировал свою отверженность и провинциальность, скрывая обидчивую тайну под тайной смеха, шаржируя нетленную совковость новых отношений, переиначивая цитаты классиков на уличном жаргоне, разжигая костерки из вчерашних кумиров и поливая их клоунскими слезами. Пространство было насквозь продутым, шапка оставалась единственным другом и опекуном. Честной бедности он не стыдился, был добр, влюбчив и изворотлив в добывании куска хлеба. А если деньги падали с небес, он становился расточителен на манер цыганского барона, чтобы утро вновь встретить нищим и беззаботным. Алексей не заметил, как из этих легкомысленных упражнений появился вполне узнаваемый, постсоветский Чарли или городской юродивый, трогательно кощунствующий, горько философствующий, простодушный и бесконечно уязвимый.

Инициатива открытия Грини принадлежала опять же не ему. Героя для рисованных мультиков нашел в его фельетонах режиссер Каковкин и предложил делать еженедельную программу (семь минут) на местном кабельном канале. Гриней Алексея звали еще в школе, имя героя было принято. Профессору Григорию Михайловичу Гринину этот шут не мог нанести большого ущерба, а уж писателю Г. Михайлову – тем более. Да и аудитория у канала была невесть какая большая.

Внешностью Гриня шаржированно походил на Алексея. Озвучивал Алексей тоже сам, на слегка измененной скорости. В общем, продукт для канала получился сравнительно недорогой, однако и он существенно пополнил бюджет автора. Алексея устраивала роль полуузнаваемого анонима, ситуация регулярно нарушаемой и при этом необъявленной тайны (в титрах оставили инициалы, посчитав это одним из условий игры).

Просчет оказался в другом: он недооценил проворности коллег, того, что многие из них обладают нюхом не меньшим, чем герой Зюскинда, безошибочно распознавая в свалке массовой культуры неповторимый шифр личного запаха. На Гриню, вернее, на его автора началась охота.

К счастью, в приятном ошеломлении Алексей пробыл недолго. Инициалы расшифровали, конечно, мгновенно, фотки появлялись то там, то здесь, но либо из документов, либо выхваченные из толпы – яркого сопоставления с мультиобразом не получалось. Биография его была нема и ординарна. Родители о его местонахождении не знали, друзья, слава богу, хранили молчание, от интервью он категорически уклонялся.