Панджшер навсегда (сборник) - Юрий Мещеряков

– Что у тебя в прокуратуре? – Замполит устраивал Ремизова на все сто процентов, но разговоры, которые волнами перекатывались по полку, беспокоили. Если Черкасова признают виновным, то что? Посадят?

– Хреново. Крайним делают, я же молодой, а командир дивизиона – авторитетный офицер, член партии с большим стажем.

– Какое это имеет значение?

– Оказывается, имеет. Плетью обуха не перешибешь.

– Он же открыл огонь без разрешения, его снаряды убили людей.

– А я подставился.

– Знал я одного парня, который открывал без разрешения огонь. Так он очень плохо закончил. Татарина я имею в виду.

– Мы в круге, и все идет по кругу, все повторяется.

– Черкес, что ни говори, но ты заплатил по своему счету. По сравнению с другими, ты даже вперед заплатил.

– Коля, – вдруг приподнялся на локтях Васильев, – мы письмо в прокуратуру, в суд напишем, пусть приобщают к делу. Только мы знаем, какой ты человек и офицер.

– Спасибо, мужики. – Он отвернулся, пряча повлажневшие глаза, и в очередной раз завел свою шарманку: «Таганка, все ночи полные огня…»

На следующий день, после завтрака, когда рота готовилась к тактическим занятиям, в блиндаж влетел старшина Сафиуллин, за руку он тащил вяло упирающегося Дуйсембаева, который превосходил его по весу, наверное, вдвое.

– Командир! Ты посмотри, что поганец творит. Эта парочка, вот он и его дружок Оспанов, нам дедовщину из Молдавии привезли. Еще пороху не нюхали, а все туда же.

– Старшина, давай по порядку.

– Я и так по порядку, – выдохнул возмущенный старшина, сама мысль о том, что его рота может стать жертвой дедовщины, приводила его в негодование. – Хлыстов в столовой убирался, а этот, видишь ли, в начальники заделался, берет его за ухо и носом об стол.

– Ничего он не убирался, грязь по столу развозил, – с высоты своего роста Дуйсембаев спокойно и даже снисходительно взирал на старшину, не понимая, отчего тот так нервничает. Ведь он, Дуйсембаев, помогает старшине поддерживать в роте порядок.

– Прекратить разговоры! – Сафиуллин вскипел. – Вот. Он и не отрицает.

– Я в воспитательных целях.

– Тебе слово не давали, – стукнул по столу старшина, отчего солдат самодовольно заулыбался. Еще бы ему не улыбаться, по физической силе он не находил здесь ни одного человека, равного себе. И этот денщик, которого на прошлой неделе он слегка поучил уму-разуму, вон как испуганно озирается по сторонам, думал, что здесь спрячется.

Ремизов внимательно слушал. Не только слушал, но лихорадочно оценивал ситуацию. Новые офицеры, новые солдаты, постоянная смена личного состава. У Дуйсембаева рост около ста восьмидесяти пяти, вес под сотню. Крепкий, наглый, «черпак» по солдатской иерархии, по виду туповат. Он может разрушить устоявшийся психологический климат в роте. Молодые начнут бояться. Черпаки и дембеля получат дурной пример, почувствуют слабину командиров. За его спиной Черкасов, Васильев и Шустов, но они не должны успеть сказать даже слова, потому что командир здесь только он. По губам Дуйсембаева еще блуждала нелепая улыбка, у старшины уже заканчивался эмоциональный запал… Ремизов молча положил старшине руку на плечо.

– Ты кто?

– Я? – Дуйсембаев не понял вопроса, но теперь смотрел только на ротного.

– Теперь тебе дали слово, говори. Ты кто?

– Я, что ли?

– Ты тупой баран, ты на простой вопрос ответить не можешь.

– Я – солдат.

– Это Хлыстов солдат, он два рейда прошел, а ты – дерьмо собачье.

В лицо Дуйсембаева бросилась краска, щеки надулись, он собирался ответить, но безнадежно опоздал.

– Как ты, сволочь, посмел бить моих солдат, диктовать условия в моей роте? Здесь только я диктую условия. Здесь только я командир роты. И ни один пес без моего приказа пасть не раскроет! – Последние слова напоминали рев, отчего неудавшийся бунтарь попятился, его улыбка растерянно поползла вниз, и в эту искаженную гримасу пришелся сокрушительный удар, в который Ремизов вложил всю свою злость и весь свой средний вес. Ноги Дуйсембаева подлетели вверх, он взмахнул руками, потеряв и равновесие, а потом и точку опоры, и в следующую секунду рухнул задом в таз с водой и мыльной пеной, стоявший под умывальником. Это был нокдаун и чистая победа, поскольку всех присутствующих при этой сцене, даже облитого водой Сегеня, начал сотрясать смех, а Ремизов понял, что и он не может удержаться. Дуйсембаев же, осмеянный и мокрый с ног до головы, выбрался из таза и бросился бежать.

– Старшина, это тревожный звонок, – когда наконец все успокоились, сказал ротный, – инфекцию легче предупредить, чем потом лечить. Хлыстов всю неделю убирается в столовой и моет посуду под твоим контролем, воспитывай бездельника лично, тогда бдительный солдат Дуйсембаев не будет лезть не в свои дела. Это ясно?

– Ясно, командир.

– И второе. Я не цепной пес, и не надо ко мне водить мелких хулиганов. Разбирайтесь с ними сами, работайте. Вон Дуйсембаев какой здоровый, ему энергию некуда девать, найди ему применение. Николай Алексеевич, забирай к себе обоих, и Оспанова тоже, пусть окопы в артдивизион роют.

Когда все разошлись на занятия и по объектам, замполит подошел к Ремизову.

– Говори, Черкес. Ну?

– Классный хук! У меня так не получится, я мелкий, ни ростом, ни весом не вышел.

– Тогда что?

– Меня больше беспокоят Яресько, Кравчук, помнишь наш разговор?

– Помню и вот что скажу. Я успокоился, привел свои чувства и мысли в порядок, пошли они в задницу со своими амбициями. У меня целая рота солдатских жизней, согласись, это дорого стоит. А ненависть… Ненависть – это удел слабых.

Утром, когда колонна бронетехники, готовая к движению в восточную часть Панджшерского ущелья, опять на Киджоль и Пишгор, стояла вдоль разбитой гусеницами дороги, офицеры батальона выстроились для последнего инструктажа и получения задачи. Начальник штаба Савельев отдавал указания, обозначал на карте направления и рубежи действия подразделений, уточнял позывные в радиосети.

– Здесь у «духов» активная насыщенная оборона, а при подходе к знакомому нам Киджолю, согласно разведсведениям, дорога перекрыта минными заграждениями. Возможно, заминированы и близлежащие тропы. Наша задача заключается в проводке через Киджольский пятачок нескольких афганских колонн до кишлака Пишгор, к полку «зеленых». – Начальник штаба монотонно повторял заученную боевую задачу. – Без нашей помощи афганцы не обойдутся.

– Понятно. Что тут еще объяснять, в общем, нас взгреют, как в прошлый раз, по полной программе. Мало не покажется. – Пессимистичный, но всегда спокойный Москаленко агрессивно и желчно бросал слова в Савельева, отчего тот слегка опешил.

– Но им же без нас крышка.

– Да пошли они… Им – ордена, нам – пули. Это их полк, пусть сами и помогают.

– Москаленко, ты что как с цепи сорвался? Это же обычная задача.

– Хватит учить, достали уже. После этих обычных задач мы гробы домой пачками отправляем. Кому это надо? Какого черта мы должны туда лезть?

Замполит батальона Добродеев, стоявший при постановке задачи позади начальника штаба, попытался отреагировать на вызов, но тот мягко отстранил его. Офицеры батальона молчали, потупив головы. Они слышали каждое брошенное слово, они знали, что командир пятой роты прав, что уже завтра они будут считать своих убитых и раненых. Они с ним соглашались. Афганцы пишгорский полк всегда обеспечивали сами, колоннами машин грузы подвозили редко, в основном – вертолетами. Второй способ был очень дорогим, но – быстрым и безотказным, ровно до тех пор, пока вертолеты не начали сбивать. Теперь для проводки двух колонн с боеприпасами и продовольствием им потребовалась операция советских войск. И начальник штаба тоже говорил дело, мы давно ввязались в войну, это она диктует свои условия. Операция должна быть проведена.

– Москаленко, у тебя нервы никуда. Давай, ты сейчас отдохнешь, придешь в себя, а потом поговорим. Иди, возьми себя в руки. – Савельев резко сбавил обороты в голосе, в жесткости, в интонации и, проводив взглядом уходящего офицера, подошел к Ремизову, к новому командиру четвертой роты Климову:

– Что с ним? Я его таким не видел. Может, дома что?

Офицеры пожали плечами, для них эта неожиданная вспышка злости и безнадежной тоски тоже ничего не объясняла. Добродеев, прокашлявшись, взял ситуацию в свои руки. Обойти интернациональный долг, будучи политработником, он не мог, поскольку в этом аморфном, неопределенном понятии заключалась идеологическая основа всех действий экспедиционных войск в Афганистане, в этой совершенно чужой нам стране. Чужой – прежде всего потому, что здесь, на этой земле, или развивалась, или угасала абсолютно другая цивилизация.

– Обстоятельства, на которые сейчас ссылался командир пятой роты, мы не можем игнорировать. Мы ведем боевые действия с бандформированиями противника, операция предстоит напряженная. Жертвы с нашей стороны, потери возможны, и главная задача командира любого уровня заключается в том, чтобы сохранить жизнь своих солдат, учить их правилам ведения боя, индивидуальной тактике. Матери вручили нам своих сыновей не для того, чтобы мы их здесь угробили.