Смерть по вызову - Андрей Троицкий

– Это убийство и письмо – звенья одной цепи? – робко поинтересовался Ливанский.

– Брось ты этот лексикон: звенья цепи, – Владыкин не мог согнать с лица самодовольную улыбку. – Выражайся яснее. Да, скорее всего письмо и убийство вещи взаимосвязанные. Тут, – он ткнул пальцем в исписанный листок, – Ирошников пытается логично объяснить свои действия Я, мол, ни при чем, меня подставляют. А в конце письма обвиняет в преступлениях врача со своей подстанции некоего Вербицкого. Мол, именно Вербицкий и хочет честного Ирошникова утопить. Я разговаривал со всеми врачами с их подстанции, был в кадрах, личные дела смотрел. И Вербицкого хорошо помню. Отзываются о нем, как о прекрасном враче, семьянине образцовом. За глаза, правда, говорят, что он подкаблучник. Такой и мухи не обидит. И этого несчастного Вербицкого, кстати, своего хорошего приятеля, Ирошников пытается оговорить. А тот про Ирошникова худого слова не сказал. Я бы на месте Ирошникова, не стал называть Вербицкого, выбрал более подходящего кандидата. Лучше всего, постороннего человека, не из этой обоймы, не из врачей. В этом случае следователь должен был проверить сведения, установить личность и так далее.

– А может, все-таки проверить этого Вербицкого?

– В Москве народу десять миллионов, каждого не проверишь. Нам нужен Ирошников, и только он. Усек?

– Само собой, – кивнул стажер. – Только не пойму, зачем он тогда это письмо написал? В чем его интерес?

– Как в чем? – Владыкин продолжал улыбаться. – Он понял, что мы подошли слишком близко. И хочет выиграть время, сбить нас со следа и смотаться из города. Видимо, Карповой он предложил переехать из Москвы, скажем, в Петербург. Ну, сменить обстановку и все такое, пообещал жениться. Та и рада стараться. С работы уволилась: я готова, милый, упаковалась. При обыске мы не нашли у Карповой ни ценностей, ни денег. Видимо, она последняя московская жертва. А мне он через какого-нибудь пацана с улицы передает это письмо. Лови убийцу, Владыкин. Хитрый он все-таки малый, но с письмом перестарался.

– А про Питер вы так сказали, к слову? – в эту минуту Ливанский испытывал безотчетное волнение.

– Ирошников несколько лет жил в детдоме, – Владыкин сунул письмо обратно в конверт. – Кто отец – неизвестно. А мать какая-то пьянчужка, лишена судом родительских прав, когда сыну ещё и десяти лет не исполнилось. Спустя год умерла. Позднее сестра матери в Ленинграде отыскалась. Предложила Ирошникову, в то время шестнадцатилетнему подростку, перебраться к ней. Сейчас она на пенсии, живет одна. А прежде работала заместителем директора кинотеатра. Но Ирошников не огласился ехать к тетке. После детдома за ним закрепили комнату в Подмосковье. Служил в армии, потом поступил в первый мединститут, ныне университет. Потом работал на «скорой». Одно время перешел на труповозку, чтобы расплатиться за кооперативную квартиру. Он рассчитался за квартиру и вернулся на «скорую», а с недавнего времени, видимо, решил, что деньги можно легче зарабатывать.

Владыкин набрал четырехзначный телефонный номер, спросил у секретаря, на месте ли прокурор и можно ли зайти к нему через полчаса. Получив утвердительный ответ, Владыкин спрятал конверт в кармане пиджака, пообещав стажеру дать почитать письмо позже.

– Сейчас набросаем план оперативно-розыскных мероприятий, вместе поднимемся к прокурору и получим «добро», – Владыкин придвинул к себе чистый лист бумаги. – Вот ты, Юра, окажись на месте Ирошникова, куда бы направился?

– Не знаю, – Ливанский натужно высморкался в платок. – Может, к тетке и поехал. А может, ещё куда. Но в Москве бы не остался. С другой стороны, у тетки можно засветиться.

– Во-первых, Ирошников думает, что о существовании его тетки мы ничего не знаем, – Владыкин снял колпачок с ручки. – Во-вторых, он одинокая душа. Роднее этой бабы, тетки то есть, у него нет никого. Рубль за сто, что к ней он и поедет. Это, Юра, и есть любительщина. Ты бы не поехал, ты какой никакой сыщик, рассуждаешь трезво и логично, как профессионал. Ты бы и письмо в прокуратуру не написал. А он другой человек.

– Конечно, вы правы, – польщенный Ливанский утонул в своем счастье.

– Письмо принесли недавно, значит, Ирошников ещё в Москве, – Владыкин что-то записал на бумаге. – Начать надо сей же момент, с Ленинградского вокзала начать. Взять под контроль все поезда до Питера, всех пассажиров. Плюс аэропорт, хотя туда он вряд не сунется, слишком рискованно.

– А что еще?

– У прокурора узнаешь, – Владыкин встал и, собрав со стола все папки, запер их в сейфе. – Пойдем к начальству, доложимся. Знаешь, Юра, я не люблю громких слов, пафоса, высокого штиля, поэтических выражений. Но сейчас мне хочется кое-что сказать почти что стихами. И я скажу: яйца Ирошникова в наших руках.

Через полтора часа Ливанский вышел из здания прокуратуры, посмотрев на часы, заспешил к троллейбусной остановке. Кто-то из встречных пешеходов больно толкнул Ливанского в плечо, назвал по имени. Остановившись, стажер увидел перед собой румяную физиономию следователя Богомолова.

– Куда спешишь? – Богомолов, как всегда, улыбался.

– Владыкин дал поручение за бумажкой одной съездить, – Ливанский потер ладонью ушибленное плечо. – Это дело по порезанной проститутке я в сейф запер. Если сейчас хотите забрать, ключи у Владыкина.

– А, с этим успеется, – отмахнулся Богомолов. – Владыкин, смотрю, тебя совсем загонял. Потерпи, не долго уж тебе стажером осталось мучиться.

– Я не мучаюсь, мне нравится с ним работать, – искренне признался Ливанский.

– А с этим убийцей как дела продвигаются?

– Ловим, – Ливанский решил не раскрывать подробностей дела.

– Ловите, – усмехнулся Богомолов. – Владыкин спекся. Весь песок из него высыпался, а нюх сыщика пропал. А что делать? Как говориться, годы берут свое. Теперь он уже и собственную собаку не поймает, если она от него вдруг убежит. Не то что серийного убийцу, про которого уже вся Москва говорит.

– Он не серийный убийца…

– Да это без разницы, – лицо Богомолова стало недовольным, даже злым. – Вся эта терминология для меня – тьфу, – Богомолов и вправду пустил под ноги длинный тягучий плевок. – Это Владыкин большой спец по терминам, так сказать, теоретически подкован. А убийцу этого все равно не поймает. Завалит дело. Не тому человеку расследование поручили, не тому.

– А кому, по-вашему, нужно было поручить?

Ливанский, уже собравшийся рассказать Богомолову о письме, смолчал.

– Кому поручить? – Богомолов удивился вопросу. – А что в следственном отделе нет достойных людей, молодых и толковых? А Владыкин пусть бы занимался своим любимым делом: раскручивал убийства на бытовой почве. Бытовуху он ещё потянет.

– Извини.

Ливанский повернулся и опрометью бросился к раскрытым дверям троллейбуса.

Глава 26

Заканчивая завтрак, Романов поглядывал то в окно то на Ольгу Ивановну, приходящую кухарку из поселковых, сновавшую по просторной дачной кухне от стола к холодильнику, от холодильника к плите и обратно к столу. Романов, поднявшийся с постели чуть свет, раньше обычного на целый час, жевал домашние вареники, запивая их кофе. Он никуда не торопился, а с утра портить настроение мыслями о неудачных делах совсем не хотелось. Но и подходящего предмета для рассуждений приятных тоже не находилось. За окном валил мокрый тяжелый снег. Бесформенные слипшиеся хлопья исчезали в черных лужах, прилипали к оконным стеклам и таяли.

Жена ещё спит, потому что легла заполночь, проснется не скоро, а пока не с кем даже словом переброситься. О погоде, о том, что поясница побаливает, простым человеческим словом переброситься не с кем. Он положил в рот сочный вареник, сделал глоток кофе из белой кружки с надписью «Нью-Йорк» и нарисованным небоскребом. А эта кухарка Ольга Ивановна все время молчит, как дохлая рыба, наверное, думает, что так скорее сойдет за умную. Впрочем, это даже хорошо, что молчит, хуже, когда она открывает рот. Такое ляпнет, хоть стой, хоть падай. В прошлые выходные во время обеда кухарка подробно в живописных деталях рассказала, как стая одичавших собак возле поселкового магазина в клочья разорвала двух симпатичных кошек.

– Снег-то, какой валит, – сказал Романов. – Будто зима вернулась.

– Растает, по колено воды будет, – Ольга Ивановна поставила перед хозяином блюдечко с кусочком сыра и ветчины. – Яичницу вам сделать?

– Нет, что-то не хочется, – ответил Романов, привыкший завтракать основательно. – Хотя ладно, пожарь пару яиц. Сегодня день трудный, может, вообще вез обеда останусь.

Кухарка устремилась к холодильнику, а Романов, наблюдая за ней, раздумывал, почему Ольга Ивановна остается такой худой и плоской, хотя все время трется на кухне и может есть, сколько захочет. То ли у неё конституция такая, астеническая, – раздумывал Романов, – то ли муж все соки высосал. О муже Ольги Ивановны Романов знал только то, что тот работает в бойлерной поселкового детского сада. Романов, почему-то живущий в убеждении, что у деревенских и поселковых баб все мужья горькие пьяницы, всегда готовые вынести из дома последнее, и худобу кухарки объяснил беспросветным пьянством её мужа. «Ясно, алкаш какой-нибудь, подзаборник, – думал Романов, разглядывая худосочную спину кухарки. Вытягивает из неё все, что баба здесь, у меня зарабатывает. При таком-то муже не зажируешь».