Пророчество о сёстрах - Мишель Цинк

Повертев ящичек в руках, я осознаю: количество мест, где тут можно что-либо искать, весьма ограничено. Поэтому я уделяю особое внимание деревянной подставке, квадратной, покрытой слоем темного лака. Я хорошенько тяну за нее, однако она все равно не отсоединяется от стеклянного ящичка. Какая же она толстая, эта подставка. Неожиданное наблюдение заставляет меня остановиться и призадуматься. Не меньше трех дюймов толщиной — многовато для такого крохотного кораблика. Но, конечно, это просто такой пьедестал почета — потому что отец хотел порадовать своего единственного сына.

Или там что-то спрятано.

Крепко держа ящичек за стеклянные стенки, я внимательнейшим образом рассматриваю дно: не найдется ли какого-нибудь выступа, зацепки, краешка — чего угодно, за что можно было бы потянуть. Ничего. Пробую согнуть дно, но до меня мгновенно доходит, как глупо пытаться гнуть квадратный кусок дерева. Идеально-правильные углы и прямые линии наводят на мысли о чем-то гораздо более простом, даже элементарном. И когда я берусь большими пальцами за самое-самое основание и пробую подтолкнуть его вбок, тонкая дощечка легко, без усилий сдвигается с места, точно все это время только и дожидалась моего прихода.

При виде сложенного листка бумаги, что спрятан в открывшейся маленькой полости, у меня перехватывает дыхание, а по спине и шее пробегает холодок. Руки трясутся так сильно, что я вынуждена подойти к кровати и, вынув листок, опустить стеклянный ящичек на покрывало.

И хотя я уже так и думала, что оказалась права, однако при виде списка имен не могу не преисполниться благоговейного восхищения своим маленьким братцем. Имена ползут по странице вереницей муравьев, одно за другим.

Соня Сорренсен, Лондон, Англия

Хелен Кастиллав, Аргентина, Испания

Луиза Торелли, Рим, Италия

Филипп Рендалл, детектив

428 Хайгров-авеню

Лондон, Англия

Я падаю на кровать и качаю головой. У Генри никогда не было списка. Тот смятый листок в его руке был всего-навсего куском бумаги, пустым или со списком фальшивых имен. Возможно, Генри хотел кинуть его в реку, чтобы Элис прекратила поиски. Возможно, собирался отдать ей поддельный список, чтобы сбить с толку, отправить в бесконечное странствие. Но чего бы он ни хотел, этот дар позволит мне сразу же, незамедлительно продолжить поиски — попытки избыть пророчество, раз и навсегда положить ему конец. Интересно, то последнее имя внизу — принадлежит ли оно доверенному лицу, которому отец поручил поиски ключей? Что ж, выяснить будет нетрудно.

И теперь я знаю. До смерти отца было найдено только три ключа.

Три, не четыре.

Но все равно — неплохое начало.

33

Поднимая руку, чтобы постучаться, я не могу не вспомнить, как стояла на этом пороге в прошлый раз. Тогда пророчество и моя роль в нем еще оставались загадкой.

На сей раз тетя Вирджиния куда сильнее удивляется, увидев меня.

— Лия! — Она хватает меня за руку, втягивает в комнату и закрывает за нами дверь. — С тобой все в порядке? Ничего плохого не случилось?

Так и хочется ответить — случилось, и еще как. Генри мертв и никогда не вернется назад, а Элис ни перед чем не остановится, чтобы привести в мир Зверя. Но тетя Вирджиния и так все знает. Повторять — понапрасну тратить драгоценное время.

Я качаю головой.

— Нет. Я просто… — Я смотрю вниз, на руки. — Тетя Вирджиния, мне надо уехать.

Когда я наконец поднимаю на нее взгляд, она просто кивает.

— Чем я могу тебе помочь?

Я беру ее руки в мои. Сухие, мягкие руки, легкие, точно перышко.

— Поедем со мной.

Она с тихой улыбкой глядит мне в глаза, а потом высвобождается и обнимает меня.

— Ох, Лия. Ты же знаешь, мне бы ничего на свете так не хотелось.

— Так скажи, что согласна. Что поедешь со мной.

Она качает головой.

— Еще не пришло мое время уезжать.

— Но ведь Генри… — Слова душат меня. Мне кажется, если я произнесу их, это меня убьет. Но я заставляю себя договорить фразу. — Тетя Вирджиния, Генри больше нет. Здесь ничего не осталось.

— Элис.

Я не могу скрыть удивления.

— Элис?

— Знаю, Лия, понять трудно. Но я дала слово вашей матери. Обещала, что буду заботиться обо всех ее детях. Я и так не могу избавиться от чувства, что уже невольно обманула ее.

Глаза тети темнеют. Я знаю: она думает о Генри, но во мне ее скорбь и вина будят лишь гнев.

— Элис? Ты останешься, чтобы позаботиться об Элис? А заодно подучишь ее быть Хранительницей? Выдашь секреты сестер, чтобы помочь той стороне?

— Лия. — Голос тети нежен и тих. Она не одергивает меня. Вроде бы. И в то же время я слышу в этом голосе укор. — Мне бы такое и в голову не пришло. Я уже не в состоянии помочь Элис. Вмешаться. Я не стану учить ее обязанностям Хранительницы — потому что она не желает исполнять эту роль. Но я не могу просто взять и бросить ее.

Мне хочется закричать, завизжать во всю мочь. А как же я? Неужели меня бросят исполнять мою роль в пророчестве — одну, без помощи, без подсказки, без наставления?

Тетя Вирджиния продолжает — как будто отвечая на мой безмолвный крик.

— Но и тебя я не бросаю, родная моя. У тебя будут ключи, будут указания сестер — а я присоединюсь к вам, как только смогу. Даю слово.

Я качаю головой.

— Где ты присоединишься ко мне, тетя Вирджиния? Я сама не знаю, куда мне ехать. Мне нужно время. Время узнать побольше об Иномирьях и о своем даре, ведь пока я его и контролировать толком не умею. Мне нужно место, где я почувствую себя в безопасности — хотя бы на время.

— Не переживай. — Глаза ее встречаются с моими глазами. — Я знаю, куда тебе ехать. Конечно, и там нет никаких гарантий — но оно ничуть не опаснее любого другого места.

— Эдмунд, — окликаю я.

Голос срывается, звучит надтреснуто.

Стоя спиной к двери, Эдмунд полирует экипаж — длинными, медленными движениями. Услышав мой голос, он останавливается, замирает, так и не опустив руки. Стенка экипажа блестит — должно быть, он начищал ее все три дня с тех пор, как умер Генри. И когда он поворачивается и встречается со мной взглядом, я почти жалею об этом — такая отчаянная, неприкрытая мука стоит в его глазах, такое безысходное горе. У меня перехватывает дыхание.

Я подхожу к нему и кладу руку ему на плечо.

— Эдмунд… я… я очень сочувствую. Вашей утрате.

Слова повисают меж нами, и на миг я даже боюсь — а вдруг он зол на меня. Вдруг никогда не простит за потерю мальчика, которого так сильно любил.

Однако когда он снова поднимает голову, взгляд его полон удивления и теплоты.