Голубой человек - Лазарь Иосифович Лагин

Пристав с завистью глянул им вслед.

А бумажки все новенькие,

Двадцатипятирублевенькие!.. —

успел еще услышать Антошин, пока извозчик заворачивал с ним налево, за аптеку, на Тверскую площадь.

IV

В частном доме было жарко, душно, воняло карболкой, махоркой, давно не мытым телом.

Сашка Терентьев уже был здесь. Свой человек, он, облокотившись о деревянные перила, о чем-то доверительно шептался с дежурным околоточным. Дежурный изредка бросал на Антошина быстрый взгляд, полный уважительного удивления. Политический преступник!.. А с виду мужик мужиком!

Странно, но Антошин чувствовал только сильную усталость. Ему хотелось спать. И еще ему хотелось – он отдал бы за это год жизни – как следует набить физиономию этой гниде Сашке, так, чтобы в кровь, чтобы зубы летели на пол…

Его продержали в дежурном помещении минут двадцать, не менее: свободных одиночек не было, а помещать опасного политика в общую камеру – как бы не нагорело от начальства. Пришлось решать, кого из одиночных арестантов переводить в общую камеру, чтобы освободить место для Антошина.

Наконец его поместили в одиночку. Щелкнул за его спиной замок. Топая сапогами, пришел и стал на пост около двери городовой. Антошин не мог отказать себе в удовольствии посмотреть на своего цербера. Унтера, видно, подняли с постели. Он был хмур, заспан, зевал, отчего забавно топорщились небогатые усы на его нестаром и неумном бритом лице.

Антошин уснул, лишь только его голова коснулась набитой соломой и заспанной поколениями арестантов подушки. Он спал без сновидений и проснулся часу во втором ночи от негромкого говора где-то совсем поблизости. Несколько человек задавали вопросы. Отвечал карауливший Антошина городовой.

Антошина разобрало любопытство. Он на цыпочках подкрался к двери, глянул в глазок и увидел человек пять народу из общей мужской камеры. Он прислушался к разговору. Разговор шел о нем.

– Ай разбойник?

– Почему такое разбойник?

– Одного держат. И специальный городовой. Тебя небось сообща. А его отдельно. Понимать надо.

– Зарежешь человека, и тебя отдельно будут содержать.

– Ай человека зарезал?

– Политический он, – снисходительно пояснил городовой.

– Деньги, значит, фальшивые печатал, – понимающе закивал головой человек лет сорока в опорках.

– Печа-а-тал! Скажешь еще! Политические – они царя убить хотят… Печатал!.. Совсем ты без понятия.

– А чем же это им наш царь мешает?

– Простить не могут, что освободили крестьян, вот и норовят царя порешить. А тогда, конечно, все обратно.

– Скажите, чего задумали!.. Снова, значит, в крепость мужиков, чтобы морить барщиной да оброком!.. А сам небось помещик? Или сынок помещичий?

– Мастеровой он, – уточнил городовой.

– Скажите пожалуйста. Что ж это, ему, стало быть, охотка обратно под барина?

– Серая кость в политику пошла. Конец, можно сказать, света.

– Ребята, вы бы подальше от двери. А то вдруг у него с собой бонба…

– А ты что, думаешь, такого, не обыскавши, сажать под шары будут? Плохо же ты полицию понимаешь.

– Может, он по пьяному делу царя похвалялся убить, а его р-р-раз и за шиворот? Такое ведь тоже бывает. Особенно с нашим братом мастеровым.

– А ты что, в пьяном виде тоже так грозишься?

– Да я и вовсе непьющий.

– А под шарами!

– Пачпорта у меня не обнаружено, вот я и попал к тебе в соседи.

– Пачпорт надобно сохранять в порядке.

– Знал бы, где падать буду, соломки бы подстелил.

– Почему народ собрамшись, братцы?

Это, видно, подоспел кто-то свежий.

– Да вот политического поймали. Специально к нему городовой приставлен с заряженным левольвертом.

– Скажите пожалуйста!.. «Политический»? Грабитель, значит, который по кассам?

– Царя убить хотел. Понимать надо.

– Царя?! Это за что же такое нашего царя и вдруг убивать?.. За царя нам положено денно и нощно молиться. Поскольку мы кто? Православные мы христиане…

– Вот именно, что надо. А он убить хотел.

– Не хотел я убивать царя, – сказал тогда Антошин в глазок. – Глупости это все!..

– А ну, разойдись! – испугался городовой и замахал руками на своих собеседников.

– Пускай скажет! – возразил человек в опорках. – Любопытно ведь.

Надо было пользоваться каждой секундой. Не было времени искать фразы попроще и подоступней.

– Мы боремся за то, чтобы рабочему и крестьянскому люду легче жилось, – торопливо говорил Антошин в глазок, опасаясь, что городовой разгонит своих арестантов раньше, чем он сможет заронить в их души хоть несколько искорок классового самосознания. Он понимал, что из тех, кто сейчас толпился около его камеры, большая часть не воры и даже не пропойцы, а люди, случайно попавшие в кутузку. Рабочие, ремесленники, мелкий городской люд. – Мы боремся за то, чтобы фабриканты не драли по десять шкур с рабочих, а помещики – с крестьян, чтобы власть была не у богатеев, помещиков и генералов, а у простых людей, у тех, кто своими руками, своим горбом создают богатства для других – для купцов, фабрикантов, помещиков… Надо всем, у кого мозолистые руки, объединиться и…

– А ну, разойдись! – рычал городовой, ударяя ножнами своей шашки по ногам арестантов. – А ты, – обратился он к Антошину, – ты свой разговор сей же секунд прекращай!.. Ты мне народ не бунтуй!..

– А я их к бунту и не призываю! – кричал Антошин, уже не боясь привлечь внимание дежурного околоточного. – Я им просто объясняю, что, пока рабочие и крестьяне сами не возьмутся за свое освобождение, не будет свободной, счастливой и сытой жизни на Руси!..

– Ну что же мне, в вас стрелять, что ли? – взмолился плачущим голосом городовой. – Сюда же околоточный идет! Вам никакой пользы, а мне нагорит по первое число. Имейте сожаление, разойдись!.. Христом-богом прошу вас, православные!..

Действительно, приближался околоточный. Православные разошлись.

Потом околоточный вернулся к себе в дежурное помещение, православные попробовали было снова собраться у камеры Антошина, но на этот раз городовой догадался закрыть глазок в двери, прислонился к ней спиной и молчал, пока они не вернулись к себе в камеру, но они были слишком возбуждены этим неожиданным разговором, чтобы сразу заснуть. Еще долго они вполголоса, беспомощно, вкривь и вкось, но все же обсуждали слова первого в их жизни политического преступника, которые, оказывается, совсем не о том мечтают, чтобы убить царя, не ради того жизнью своей рискуют и в тюрьмы идут, а для совсем другой и вполне понятной цели…

А Антошин в ту ночь еще несколько раз просыпался в холодном поту. Ему снился один и тот же сон: будто бы тот самый пристав, который его арестовал, залез-таки вместе с Сашкой Терентьевым и Сержиком Рымшей на чердак, раскопал тайник и уносит с собой в полицию курс церковного