Он уже идет - Яков Шехтер

десятком своих сторонников перешел из большого зала в маленький, и оттуда, сквозь щель между косяком и неплотно прикрытой дверью, донесся его голос, произносящий таханун.

Скандал! Открытый бунт! Сразу после завершения молитвы большинство прихожан поспешили оставить синагогу. Никому не хотелось быть свидетелем столь неприятного происшествия. Арье-Лейб вернулся в большой зал и полчаса ожесточенно спорил с отцом, доказывая свою правоту. Обычно сдержанный и почтительный, он все поднимал и поднимал тон, то и дело срываясь на откровенно оскорбительные нотки, пока терпение раввина не лопнуло:

– Я приказываю, – холодным, отчужденным голосом произнес ребе Гершон, – чтобы твоя нога больше не переступала порога моего дома.

Арье-Лейб вышел из синагоги через окно, дабы не нарушить слово отца, ведь синагога тоже дом раввина, даже больше, чем тот, в котором он спит и ест. Небольшая группа сторонников поджидала его во дворе.

Главную синагогу Любачува строили много лет назад, когда город больше походил на село, и пустой земли хватало. Обширный двор был засажен вязами, и летом пышно разросшиеся кроны создавали живой шатер, радовавший прихожан узорчатой прохладной тенью. Именно в этой тени Арье-Лейб объявил, что хочет создать новую общину, чтобы стать в ней раввином и духовным наставником и вести ее своим путем.

– Кто со мной? – спросил он сторонников.

– Да здравствует ребе Арье-Лейб! – тут же вскричали новоявленные хасиды.

Сколько их там было – десять, пятнадцать, двадцать человек? Традиция предписывает не пересчитывать евреев, добром такая арифметика не заканчивается. Но немного, совсем немного. Тех, кто глядел во все глаза на происходящее, не в силах понять, в чем тут дело, было куда больше.

Неужели чтение покаянной молитвы – причина для столь ожесточенного спора? Это повод для ссоры и семейного разлада? Ради столь незначительной детали сын-праведник восстает против святого отца? Ничего не понятно, просто сумасшествие какое-то!

Шамес Бейниш, старый, доверенный служка, живший в доме ребе Гершона больше четверти века, первым услышал ужасную новость. Земля поплыла у него под ногами, а ясный день потемнел. Бейниш таскал воду для купания младенца Арьюша, Бейниш за руку водил его в хейдер, проверяя на ходу выученный урок, Бейниш приносил ему ночью еду, когда Арье-Лейб, позабыв обо всем на свете, сидел в бейс мидраше до самого утра. Слова про новую общину Бейниш воспринял как измену ему лично и со слезами на глазах поспешил к ребе Гершону.

– Не понимаю, – радостным тоном воскликнул ребе. – Не понимаю!

Увидев изумленные глаза шамеса, он сделал знак наклониться – и, когда голова Бейниша оказалась рядом, прошептал ему в самое ухо:

– Не понимаю, чем я заслужил такого святого сына?

Шамес оторопел, а затем принялся лихорадочно соображать, что хотел сказать раввин. С каких пор открытая ссора с отцом-праведником называется святостью? Но Бейниш знал Арье-Лейба с самого рождения и не мог не видеть, что этот поступок полностью не совпадает с тем, как он вел себя все годы. Ребе Гершон явно намекал на что-то особенное, но вот на что, на что?!

Так и не уразумев намека праведника, шамес осторожно произнес:

– Ничего удивительного, сын похож на отца.

Раввин вернулся домой, сел за стол, накрытый для завтрака, и, по своему обыкновению, велел позвать старшего сына. Тот уже много лет изо дня в день делил с ним утреннюю трапезу, если так можно назвать скудную еду, более подобающую бедняку, чем главному раввину города. За столом отец с сыном засиживались надолго, обсуждая последние раввинские респонсы или сложные места из Талмуда. Этих людей интересовало только Учение, мир со всем его богатством и красотой был лишь приложением к страницам старых книг.

Само собой разумеется, что приглашение отменяло произнесенный ранее запрет переступать порог дома, и знаток Торы Арье-Лейб не мог не знать этого правила. Тем не менее он отказался прийти. Более того, после полудня стало известно, что Арье-Лейб завтра утром покидает Любачув и отправляется на поиски места, подходящего для создания новой общины.

Ребе молча выслушал известие, написал на листке бумаги несколько строк и подал его Бейнишу:

– Отнеси Арье-Лейбу. Но сначала прочти.

Шамес быстро пробежал глазами текст и обомлел. Ребе благословлял сына на создание общины и просил его взять с собой Бейниша, который не только станет для него поддержкой и опорой, но и будет напоминать о старом доме.

– Ребе, я не понимаю, – еле выговорил шамес. – Не понимаю!

– А кто тебе сказал, – улыбнулся ребе Гершон, – будто человек должен все на свете понимать? Ты-то сам согласен поехать вместе с Арье-Лейбом?

– Я-то согласен, но надо жену спросить. Переезд на новое место… сами понимаете…

– Спроси, – ответил ребе Гершон.

– Разве мы можем оставить Арьюша одного? – удивилась жена шамеса, выслушав сбивчивый рассказ мужа. – И кроме того, если ребе говорит ехать – значит, надо ехать.

Бейниш вышел из своего дома, понурившись и покраснев от стыда. Он, близкий к праведнику человек, его правая рука и верный помощник, получил ощутимый щелчок по носу. Урок веры и упования преподнес ему не раввин или мудрец Торы, а его собственная жена.

Остаток дня шамес провел на бегу. Надо было столько успеть запасти и взять с собой! Он нанял надежного возчика-балагулу с новой, удобной телегой, собрал одежду, съестные припасы, не забыл кое-какие книги, чтобы Арье-Лейб не скучал в дороге. Место для общины молодой раввин хотел искать в двухстах верстах от Любачува, в районе Казимежа-Дольного. Путь не близкий, необходимо приготовиться.

Выехали утром, после молитвы и быстрого завтрака. Весна мягко обнимала Галицию, дороги уже начали подсыхать после первых недель распутицы, но в канавах вдоль обочин еще весело журчала вода, а просевшие сугробы нет-нет да белели посреди полей. Голову кружили запахи земли, нагретой косыми лучами солнца, а в небе исступленно пели жаворонки, приветствуя обновление.

Вечером следующего дня были уже в Маркушеве, а утром двинулись в Млынки. Золотые ручьи ясного утреннего света заливали дорогу горячими лучами. Вдруг с оглушительным треском лопнуло колесо, балагула диким голосом заорал – тпру! – и натянул вожжи. Лошади остановились, и балагула, проворно спрыгнув на землю, оглядел поломку.

– Как же так?! – он принялся разводить руками и охать. – На ровном месте, ни колдобины, ни камня! Новое колесо, ему еще катить и катить!

Поохав и повозмущавшись, балагула вытащил из-под соломы, которой была обильно набита телега, запасное колесо и ловко сменил поломанное. Усевшись на передок, он свистнул лошадям, и снова медленно поплыли черные поля, украшенные белыми шапками нерастаявших сугробов.

Не прошло и десяти минут, как снова раздался оглушительный треск. Балагула, грязно выругавшись, натянул вожжи и спрыгнул в грязь.

– Да что же это за проклятие! – возопил он,