Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

Там, где многочисленное потомство рассматривалось как источник комфорта, добрачная беременность была не позором, а доказательством будущей плодовитости. Издольщики Лораги были рады новым мальчикам, незаконнорожденным или нет: "Через десять лет мы будем богаты!". А в Луарской низменности официальное неодобрение было мягким и терпимым: "Этот случай очень частый". Мальчики и девочки часто женились еще до рождения ребенка. В любом случае девушка не была опозорена: "Это маленькое происшествие доказывает, что она не мул [т.е. бесплодна], что является серьезным недостатком". Замужние или нет, женщины, родившие ребенка, могли вносить свой вклад в доход семьи, занимаясь влажным уходом, если, как в случае с Ниевром, городской рынок младенцев был легко доступен. И, по крайней мере, плодовитость жены обеспечивала семье приданное, которое могло быть возвращено в случае ее бездетной смерти.** Поскольку бесплодие всегда приписывалось женщине, не приходится удивляться неистовым поискам божественной помощи для зачатия ребенка, которыми заполнены анналы народных суеверий. Что касается контрацепции - термин, который я использую не для обозначения использования каких-либо технических де-.

Если же речь идет не о пороках, а просто о намеренном ограничении потомства, то трудно проследить распространение этой идеи, а тем более практики, среди низших слоев общества. Однако имеющиеся свидетельства (точнее, ссылки без особых доказательств) указывают на то, что это развитие происходило параллельно со склонностью к экономии, большей географической и профессиональной мобильностью, отказом от религиозных обрядов, повсеместным распространением военной службы и опыта городской жизни, а также примером низших слоев среднего класса, для которых в конце XIX века идеалом семьи становится единственный ребенок.

Демографические особенности Франции XIX века хорошо изучены Этьеном Ван де Валле. К сожалению, даже в его богатых материалах многое остается неясным, в частности, различия в поведении сельских и городских жителей, бургов и отдаленных районов. Конечно, мы можем сделать определенные выводы из его работы, основываясь на том, что мы знаем о департаментах и их населении; и когда мы это делаем, мы видим, что в сельских департаментах наблюдается снижение рождаемости, по крайней мере, с начала века, а возможно, и раньше. К сожалению, мы не можем сказать, как наиболее сельские районы соотносятся с остальными департаментами, как изоляция или бедность влияют на рождаемость. Не можем мы сделать однозначных выводов и при сравнении темпов снижения рождаемости в тех районах, которые явно беднее, изолированнее, более сельские. (См. Карты 11-15, с. 180-82.)

Совершенно очевидно, что снижение рождаемости, увеличение доли вступающих в брак и снижение возраста вступления в первый брак находятся в прямой зависимости от эколого-номической активности, благосостояния и удобства коммуникаций. Бретонский полуостров, южно-центральные департаменты вокруг Лозера, горные районы Апс и Пиренеи, западные внутренние районы к югу от Манша - все они дольше сохраняли высокую рождаемость, высокий уровень безбрачия и предпочтение поздних браков. С другой стороны (и здесь начинаются проблемы), более богатые департаменты Нор и Па-де-Кале разделяли эти тенденции, в то время как большая часть Лангедока, хотя и более отсталая, стала больше жениться и меньше размножаться в сроки, которые совпадают или даже превосходят эволюцию более богатых и современных регионов. Приведем еще один пример: в 1831 году девушки, родившиеся в Верхней Вьенне, выходили замуж в среднем на шесть лет раньше, чем девушки, родившиеся в Верхней Вилене (21,7 и 27,6 лет соответственно). Спустя 65 лет разница все еще составляла почти пять лет (22,3). При этом Верхний Лимузен был беднее Верхней Бретани, а Ренн находится несколько ближе к Парижу, чем Лимож. Тот факт, что средний возраст вступления в первый брак был стабильно и заметно выше на западе, чем в Лимузене, не делает нас мудрее, но свидетельствует о существовании региональных ориентаций, которые не успели пережить изменения в экономике или коммуникациях.

Опять же, обобщения по определению могут быть корректными только в целом, а корреляции между одной тенденцией или локальной особенностью и другой можно проводить только до бесконечности. Так, в своем фундаментальном докладе, прочитанном в 1972 году, Ван де Валле высказал предположение, что факультеты с наибольшим доходом на душу населения от земли имели те страны, где рождаемость снижалась в первую очередь. В подтверждение этого он отметил, что в 1836 г. земельный налог на душу населения в Сене и Кальвадосе (где рождаемость снизилась до 1800 г.) составлял соответственно 10 и 11,90 франка, а налог на двери и окна - 2,40 и 1,10 франка. В то же время жители Финистера (где рождаемость снизилась только после 1890 г.) платили всего 4 франка земельного налога и 50 франков налога на двери и окна. И действительно, бедность и высокая рождаемость, похоже, сочетаются, а департаменты, в которых рождаемость снизилась в конце века, как правило (хотя, как мы видели, не всегда), были самыми бедными. Однако попытка соотнести экономические условия и уровень рождаемости в период

1831-76 гг. в тех департаментах, которые платили самые низкие ставки налога на двери и окна, мало что дает для нашего понимания. В Бретани, западных Пиренеях и Лозере низкие налоги (мало окон) и высокая рождаемость совпадают. Однако в большем числе случаев мы наблюдаем снижение рождаемости при незначительном улучшении жилищных условий, а в некоторых из этих департаментов (Тарн-э-Гаронна и Жер) рождаемость изначально была очень низкой.

Так что можно было бы размножаться, как буржуазия, даже не стремясь жить, как она. И если цифры рождаемости иногда подтверждают уже известное нам - вбивают еще один гвоздь в укрепления непреходящей отсталости, - они не обязательно опровергают впечатление, что другие районы, где устойчивое снижение рождаемости подтверждается достоверной статистикой (например, Арьеж), были, по сути, менее отсталыми. Тем не менее, подобные расхождения заставляют задуматься о степени и значении того, что мы обычно называем отсталостью: о том, насколько эффективными были изоляция и бедность, которые всегда были относительными, и о том, как на самом деле действовало безразличие крестьян к внешнему миру, всегда весьма избирательное, редко игнорирующее то, что воспринималось как соответствующее местным потребностям и возможностям.

Конечно, существовали устоявшиеся способы ограничения численности населения. Действительно, императорский прокурор в Агене в 1863 г. назвал аборт средством контроля рождаемости или исправления неудач в контроле рождаемости и отметил, что число замужних женщин, убивающих нежеланных детей, растет, поскольку столько жен намерены ограничить число своих потомков. Мальтус отмечал, что правительству, желающему ограничить численность населения, достаточно увеличить число приютов для "потерянных" детей, а подкидыши (по три-четыре в месяц в некоторых небольших провинциальных городах) занимают значительное место в статистике младенческой смертности.

Кроме того, статистику пополнила распространившаяся практика отдавать младенцев на выхаживание, жертвами которой становились