Забытые смертью - Эльмира Нетесова

«В темноте все кошки серы! Эта давно уж меня хочет. Да и чем я хуже других? Пусть знает Фенька! Назло ей! Все равно уже облили грязью! Так хоть не зря!» — задрал он юбку.

Домой он вернулся, криво усмехаясь. Феня, открыв дверь, даже не оглянулась на мужа. А когда сел ужинать, оглядев Егора, сказала, сдерживая гнев и боль:

— Рожу умой! Детей постыдись, кобелище! Весь в помаде!

Он глянул на себя в зеркало и покраснел до макушки. Все лицо, как у клоуна, в отпечатках губ.

В следующие дни он стал предусмотрительнее и перед уходом всегда оглядывал лицо в зеркале.

Но однажды, едва погасили они свет в комнатухе и легли в постель, стекло в окне дрогнуло, рассыпалось вдребезги, и большой кирпич упал рядом с койкой.

Егор вскочил. Кинулся к окну. Но в кромешной темноте никого не увидел. Лишь Инесса, испуганно охнув, торопливо шурша тряпками, одевалась. Да собаки, заслышав шум, отозвались на него со всех концов деревни.

Торшин, успокоив Инессу, пообещал утром вставить стекло и пошел домой, сжимая кулаки. Дверь в доме оказалась незапертой. Егор влетел, дыша тяжело, не скрывая злобу.

«Конечно, Фенька утворила! Кто еще мог такое отчебучить? Ну, я тебя!» Он шагнул из коридора и лицом к лицу встретился с сыном. Тот стоял среди прихожей, бледный, дрожащий.

— Так это ты? — вырвалось у него изумленно. И бросился на Славку с кулаками.

Феня выскочила из спальни, загородила собою сына. И, получив кулаком в висок, упала на пол.

— Сынок, беги к деду! — успела крикнуть. И Славик, вырвавшись из рук Егора, выскочил в темноту.

В тот день он не ночевал дома. А утром чуть свет старший Торшин вставил стекла в разбитом окне бухгалтерши. И, уходя, сказал бабе:

— Добром тебя прошу, уезжай из деревни. Не позорь нас. Внук кирпич взял, а я с топором приду! Мне уже ни бояться, ни терять нечего! Одной потаскухой на свете меньше будет! — и тут же заявился в дом к сыну.

Егор еще спал, когда, грохнув дверью, отец прошел к его койке и, сорвав с него одеяло, заставил встать и выйти в сарай. Там он, не говоря ни слова, избил его впервые за всю жизнь. И сказал обидные слова — их до конца жизни не сумел забыть Егор:

— Лучше бы тебя на войне убили, чем вот таким ты стал! Зачем вернулся? Будь ты проклят! Не сын мне больше! Отрекаюсь! Сдохну — к могиле не подходи.

Едва отдышался Егор до работы. А когда пришел в правление, Инесса предложила ему уехать к ней в Смоленск. Мужем. Навсегда из колхоза.

Он не сразу ответил. Решил подумать, взвесить. Но когда пришел домой на перерыв, увидел непримиримое, перекошенное злобой лицо сына. Он понял: жить под одной крышей они уже не смогут никогда.

Егор сел к столу. Ему никто не накрывал, не думал кормить его обедом. Феня возилась в сарае с коровой и делала вид, что не слышала прихода мужа.

Егор достал из кладовки рюкзак. Тот, с которым пришел из Германии. Торопливо собрал свои вещи. Сын молча отвернулся к окну. Все понял. Не останавливал, не уговаривал, ни о чем не просил. Ни один мускул не дрогнул на лице. Он будто ждал, когда за Егором закроется дверь. И Торшин не заставил себя ждать. Закинул рюкзак на Плечи, вышел во двор и услышал:

— Егор! Остановись! Ну как же дети? — догнала Феня, схватила за плечо, заплакала горестно, по-бабьи.

— Я им не нужен! Вон, выродок, он очень радуется моему уходу! — кивнул на Славика, стоявшего на крыльце.

— Одумайся! Куда ты! Ведь родной он тебе! Останься, — семенила за ним жена. Но Егор резко отшвырнул ее руки. Ускорил шаги. Феня упала. Егор услышал за спиной голос сына:

— Не надо, мама! Не плачь, не позорься. Нам не

о ком жалеть. Мы никого не теряем. Уходят чужие. Ну, скатертью дорога! У нас все дома.

В правлении колхоза Егору сказали приехать за расчетом в конце года. И, не уговаривая, не останавливая, молча бросили на стол трудовую книжку. В этот же день, забравшись в кузов грузовика, уехал он в Смоленск вместе с Инессой.

В светлой благоустроенной квартире он зажил, как в раю. Не надо было заботиться о воде и Дровах. Захотел помыться — ванна имеется. Вокруг полно магазинов. Знай работай. И никаких тебе забот.

Новая жена вскоре и на работу устроила. Счетоводом на хлебозавод.

Егор зажил, как настоящий горожанин. По субботам в кино ходил с Ниной Николаевной, в воскресенье гуляли по городу. Под руку. С Фенькой, прожив столько лет, ни разу так-то по селу не прошелся. Все недосуг. Да и не принято было такое в Березняках.

Через полгода Инесса уговорила Егора. И тот подал заявление на развод. Он ожидал процесса с содроганием. Не спал всю ночь, ожидая, что Фенька заявится в суд со всеми детьми и начнет его позорить.

Но… Баба пришла в суд спокойная, совсем одна. И на вопросы судьи о причине развода ответила, не дрогнув:

— Ошиблись друг в друге. Хотим исправить.

Отказалась она и от алиментов. Вернула высланные деньги почта с пометкой: «Получатель отказалась».

Шли месяцы. Новая жена скучать не давала. Решила дачу купить. И Егор по выходным ездил теперь за город. Поднимал огород, посадил сад, заботился о даче.

В тот год решился он под Рождество отца навестить. Купил подарки, бутылку водки, всякой городской снеди и подъехал вечером к дому на такси.

Едва открыв калитку, лицом к лицу с. отцом встретился.

— Чего тут потерял? На што приперся? Кто ждет тебя здесь? — схватился старик за метлу, не желая слушать сына.

Хорошо таксист уехать не успел. Егор торопливо вскочил в машину. Его трясло от стыда. Старик опозорил на всю улицу. Будто забыл, что он прежде всего — отец.

К Феньке и детям он не рискнул показаться. И лишь через три года его с трудом разыскала мать. Не выдержало сердце. И, позвав сына в скверик перед домом, тихо плакала рядом.

— Как там в селе, мама? — спросил он, обняв ее ссутулившиеся плечи.

— В деревне все отменно. Отсеялись к времени, слава Богу. Все живы, — умолкла на полуслове. И, проглотив колючий комок в горле, продолжила: — Отец вот прихворал. Совсем слабый стал. Не видит ничего. Как ты уехал, слепнуть начал. Фершал был. Оглядел, сказал про нервы. Да где им взяться? — отмахнулась она слабо.

— Как там мои?

Мать голову нагнула, вытерла лицо концами платка.

— Славик школу кончил. Хочет в строительный институт поступать. Рая через год техникум закончит.

— Как? Какой? — удивился Егор, забыв, что дети имеют привычку расти и взрослеть.

— Она по твоему следу пошла. На финансы учится.

— Где она учится? В Смоленске? Здесь, рядом?

— Да нет. В Москву ее колхоз направил, чтоб свой бухгалтер был, доморощенный. Она скоро на каникулы приедет. Красивая девочка растет. Вся в Феньку! Ну чисто ее портрет. Глаз не отвести. Шибко пригожая.

— Алешка как?

— В школу ходит. Отличник. Весь в тебя. Головастый. Науку на лету за хвост ловит. И послушный, уважительный малец.

— А Фенька как? Замуж вышла?

— Она нынче опять на телятнике. Откормочную группу взяла. Ну и ничего, хорошо получает. Воду в дом они провели. Я тебе говорила, что у нас котельную построили? Так вот нынче во всех домах горячая вода с кранов бегить. И отопляемся не печками, батареи провели. В избах теплынь всегда. Твои даже баньку пристроили. Мы к ним мыться нынче ходим.

— Как живут они? Все здоровы?

— Верхний этаж строют. Чтоб когда дети семьи заведут, просторней было бы, да с дому не убегали б… В примаки, — с укоризной глянула она на сына и продолжила: — Все здоровы. К Феньке сватались. Яцков Иван Семенович, может, помнишь, механик наш. Отказала она ему. Отлуп дала.

— Отчего же?

— Сказала — одного кобеля хватит… Не станет детей позорить. С тем и выставила мужика.

— Как хоть в доме? Огород, скотина — в порядке? — Егору хотелось знать все подробности.

— А что сделается им? Ты вот чего не испросишь, на чьей фамилии они нынче? Дети сменили ее и взяли матерню — девичью. Не Торшины они нынче, а Токаревы. Отчество сменить просили. Да не дозволили. Власти не согласились, — всхлипнула мать.

— Отреклись, выходит?

— Тебе ль рот открывать? Уж молчи! — попрекнула зло и сказала тихо: — Я-то к тебе неспроста. Отец совсем слабый. Коль что плохое сдеется, хоть напослед покажись. Не осрами нас.

Вскоре она ушла. А Егор через неделю забыл о ее приезде.

Прошел еще год. И как-то Нина Николаевна пожаловалась, что трудно стало концы с концами сводить на малые зарплаты, предложила Егору устроиться сторожем в магазине.

— Ну что там сложного? Пришел после работы, поел, отдохнул и на дежурство. А в магазине — тепло. Ложись и спи. Все так сторожат. Зато зарплата пойдет. Еще одна. За год на новую мебель поднакопим. А то когда на пенсию выйдем, уж ничего не приобретем, — предложила она Егору. Тот, подумав, согласился. И через неделю стал работать в две смены — счетоводом на хлебозаводе и сторожем в универмаге.

Полгода спал на раскладушке в подсобке, потом — в будке. Все тешил себя, что скоро будет он отдыхать на новой немецкой койке, жена спальный гарнитур присмотрела. «А когда подкопим на гостиную и кухню, можно будет снова на одном месте работать», — засыпал мужик и видел во сне, как его Инесса заносит в квартиру новую мебель с чужим человеком. Егор хочет выгнать его, а он смеется ему в лицо и говорит: «Зря, что ль, тебя в сторожа отправили? Нинка тоже в две смены вкалывала. И мне не мешай! Ишь, хорек, присосался к бабе! Лопух лопухом, а хитрый… Но не хитрей Нинки! Нет! Не стоишь ты се!»