Красный Герцог (СИ) - Хохлов Владислав

Годрика положили на холодной каменной дороге, машину загнали в конюшню. Отряду нужно было найти место, где можно будет сделать кладбище, они должны будут проводить их товарища со всеми почестями. Могильник должны были сделать ещё на самой первой смерти, Фенрига, чтобы где-то под рукой был надгробный камень, рядом с которым можно было постоять. Прошел ни один день, но никто так и не спешил реализовывать эту затею, даже после исчезновения Августа. Теперь же, когда ещё двое погибли, оттягивать неизбежное было никому не под силу. Руди приглянулся небольшой пустой закуток, который уходил вдоль стены. Эту заросшую кустами тропинку скрывал угол здания, и его было сложно заметить, ещё сложнее можно было предположить, что тропой раньше пользовались.

Никто не был против такой идеи, никому не хотелось спускаться к склону горы и хоронить Годрика рядом с Фенригом — всеми овладел страх ужасной мести жителей Фюссена, которая могла нагнать сбежавших в любой момент. Пока пара солдат пыталась расчистить тропинку в кустах, разрубая ветви ножами и лопатами, остальные поднесли тело покойного друга к будущей могиле. Никто из оставшихся в замке не вышел встречать вернувшихся бойцов, и это было хорошо. Вольфганг как можно дольше хотел держать в тайне судьбу Генриха, он не знал, как на это сможет отреагировать Анна. Вспоминая разлуку сестры и брата после приюта, он думал, что она не переживёт этого и умрёт от потрясения. «Пожалуйста, не говори ей ничего» — всплыли слова Генриха, — точно также он говорил у штаба. Вольфганг не сможет долго скрывать трагичную участь Генриха, как не смог бы это делать и сам офицер, пытаясь утаить от сестры судьбу их родителей. Маленькая девочка осталась одна. Возможно, Генрих не зря медлил с тем, чтобы сказать сестре правду, — если она потеряет в один день отца и мать, а на следующий брата, то может произойти что-то ужасное, что-то непоправимое… Пусть лучше девочка потеряет одного, в надежде встретить остальных.

— Прости… — сказал в никуда Вольфганг. Хоть он и сказал это почти шепотом, но все вокруг услышали его. Солдаты посчитали, что их товарищ извиняется перед погибшим, они думали, что он ощущает на себе вину за его гибель.

Все были повергнуты в печаль, но в отличии от Августа, они знали, что Годрик не мучился. Постепенно начал проявляться дождь. Солдаты смогли это заметить, только когда их покойный друг стал постепенно мокнуть, и из его глаз будто бы струились скорбные слёзы, Сами солдаты даже не реагировали на какие-либо раздражители — все копали могилу для своего товарища, кто-то ушёл к дендрарию собрать цветов. Никто не остался без дела, если кого-то покидали силы, его тут же заменял другой. В течение десяти минут могила была готова. В неё положили Годрика, и, стоя под дождём ещё несколько минут, его сослуживцы прощались с ним, вспоминая все светлые моменты. За каждый такой счастливый момент, что погибший смог подарить своим друзьям, Вольф представлял, как будет карать виновных.

— От лица всего отряда благодарю тебя за службу, — произнёс Вольфганг и отдал честь. Остальные последовали примеру. Закончив со своим прощанием, Вольф первый начал закапывать покойного. Сначала земля попадала на ноги, постепенно поднимаясь вдоль тела, чтобы остальные тоже успели проститься. Пока все они работали лопатами, дождь не прекращался, постепенно набирая силу. Раздался гром, и, все резко замерли. В самом начале им показалось, что прозвучал очередной выстрел. Никто не рисковал повернуться или поднять голову, только через минуту единственный шум дождя успокоил их. Яма была зарыта, сверху погрузили шесть цветков синей орхидеи. Кто-то остался дальше стоять у могилы, кто-то ушёл внутрь замка. Каждый прощался с погибшим так, как мог, так, как хотел.

Вольфганг покинул могилу последним — вместе с Годриком он похоронил и Генриха. Он чувствовал то, что его друг погиб. Его тело лежит где-то в Фюссене, спрятанное от всех. Вольфганг найдёт его и похоронит, не позволит ему лежать там, где он встретил смерть. Сейчас Вольфу требовались силы, ведь нужно сообщить о смерти офицера оставшимся людям.

Полностью промокший, Вольфганг шёл по голому деревянному полу туда, где надеялся отдохнуть и восстановить силы, а позже, рассказать всё как есть. Подъём по каменным ступеням винтовой лестницы дался с большим трудом. Юноша почти выдохся, но оказался на нужном этаже. Его клонило вбок, веки слипались, но он сумел дойти до своей спальни. Не закрыв дверь, позабыв о личном пространстве и безопасности, он упал на мягкую кровать в полностью промокшем обмундировании. Вольфганг закрыл глаза и мгновенно уснул.

Сон закончился так же резко, как и начался. Вся кровать Вольфганга была мокрой от дождевой воды, у него было ощущение, будто он спал в луже. Для него это был крайне неприемлемый вид, и, переодевшись в сухую одежду он вышел из своей комнаты. После мокрой одежды, всё вокруг ощущалось неприятно тёплым, и на то было основание — от воды, кожа юноши была смертельно холодной. Лишь чудом он не отморозил себе органы и не простыл.

Ступая по коридору солдат видел, что почти наступила ночь, но Анна и Эльвира ещё не находились в своих покоях. Вольфганг догадывался, что они были в уже привычной им библиотеке: другого места попросту не существовало, почти что их личное гнёздышко. Ступая в сторону лестницы, внимание Вольфганга привлекло странное явление: за окнами он видел, как со стороны Фюссена поднимался дым. Чёрный и хаотичный столб возвышался выше замка, постепенно растворяясь в воздухе. «Так вам и надо» — подумал Вольф, надеясь, что одна из молний ударила в деревянный дом, устроив опасный пожар. Вместе с этой надеждой появилась и мрачная мысль, что деревенские сжигают тела Генриха и Августа. Эта мысль была настолько резкой, дикой и ужасной, что Вольфганг не сдержал всю свою злость на этих людей и в порыве ярости ударил кулаком в стекло, точно целясь в чьё-то расплывчатое лицо. Этот удар образовал собой паутину из трещин, в центре которой идеально отображался маленький свет пламени. Столь отдалённый и столь раздражающий.

Вольфганг начал спускаться вниз, желая встретить нужных ему людей — Анну и Эльвиру. В сухой и новой одежде он смог бесшумно передвигаться по замку, не издавая отвратительных и неприличных хлюпающих звуков при ходьбе. Вскоре он добрался до библиотеки. Вольфганг подошел к двери и, как ожидал, услышал за ней знакомые голоса. Он приоткрыл большие двери и увидел, как на диване располагались девушки. Анна и Эльвира увлечённо читали книги, попутно что-то обсуждая между собой. Их освещал мягкий свет, исходящий от камина, из открытой двери потянул горячий воздух, позволяющий юноше хоть ненадолго согреться. Поток казался каким-то душным, зловещим, но девушкам внутри это никак не мешало, им, казалось бы, от этого было только лучше.

Вольф смотрел на маленькую девочку, что радостно тыкала пальцем в книгу и о чем-то активно говорила с Эльвирой. Он смотрел на лицо Анны и не мог представить на нём горе от потери брата, не хотел его представлять, не хотел его видеть.

— Эльвира, — произнёс Вольфганг, всё же собравшись силами обратить эту идиллию в прах. — Можно на минуту?

Вольф изначально не собирался вести себя как-то изнежено с этой девушкой — она была для него безразличное, не более чем мебелью. Да, она жила в замке, но не убиралась, не готовила, а была лишь сиделкой. Даже к её услугам врача никто не прибегал… кроме Генриха. В начале он и заметил её сверкающие, полные жизни и энергии глаза, но он прекрасно видел и другие, такие же, в Керхёфе, и те, и эти глаза рано или поздно станут серыми и безжизненными. Эта жизнь вызывала отвращение. Он мог бы прервать беседу в библиотеке, потребовав аудиенции, не просив, но всё же, он чувствовал вину за смерть Генриха, за то, что дал ему исчезнуть. Для него это было не просто потерей члена состава, а личным ударом, как другу, так и солдату. Потеряв Генриха, он был оскорблён, за то, что не смог спасти друга, не смог отомстить за товарища, не смог помочь начальнику. И вместо того, чтобы перед кем-то высказаться, Вольфганг слегка виновато попросил у Эльвиры отойти «на минуту».