Бабель (ЛП) - Куанг Ребекка

Рами был уверен, что их класс отправят либо в Китай, либо в Индию. Там просто столько всего происходит. Ост-Индская компания потеряла свою монополию в Кантоне, а это значит, что им понадобятся переводчики для всех видов переориентирования бизнеса. Я бы отдал свою левую руку за то, чтобы это была Калькутта. Тебе понравится — мы поедем и поживем немного у моей семьи; я им все о тебе написал, они даже знают, что Летти не может пить слишком горячий чай. А может быть, мы поедем в Кантон — разве это не чудесно, Птичка? Когда ты в последний раз был дома?

Робин не был уверен, что хочет вернуться в Кантон. Он думал об этом несколько раз, но не мог вызвать в себе никаких чувств восторга, только растерянность и смутный страх. Там его ничего не ждало: ни друзья, ни семья, только город, который он помнил лишь наполовину. Скорее, он боялся того, как он может отреагировать, если он все-таки вернется домой; если он вернется в мир забытого детства. Что если, вернувшись, он не сможет заставить себя уйти?

Хуже того, что если он вообще ничего не почувствует?

«Скорее всего, нас отправят куда-нибудь на Маврикий», — сказал он. Пусть девочки используют свой французский».

«Ты думаешь, маврикийский креольский похож на гаитянский креольский?» спросила Летти у Виктории.

Я не уверена, что они будут понятны друг другу», — сказала Виктория. Конечно, они оба основаны на французском языке, но Kreyòl берет грамматические подсказки из языка Fon, а маврикийский креольский... хм... Я не знаю. Грамматики нет, так что мне не с чем посоветоваться».

Возможно, ты напишешь ее, — сказала Летти.

Виктория улыбнулась ей. Возможно».

Самым счастливым событием того лета было то, что Виктория и Летти снова стали подругами. На самом деле, вся странная, неопределенная ужасность их третьего курса испарилась с известием о том, что они сдали экзамены. Летти больше не действовала Робину на нервы, а Рами больше не заставлял Летти хмуриться каждый раз, когда открывал рот.

По правде говоря, их ссоры были скорее отложены, чем разрешены. Они так и не разобрались в причинах их размолвки, но все были готовы свалить все на стресс. Придет время, когда им придется признать свои реальные разногласия, когда они будут выяснять отношения, а не постоянно менять тему, но пока они довольствовались тем, что наслаждались летом и снова вспоминали, что значит любить друг друга.

Ведь это действительно были последние золотые дни. Это лето было тем более ценным, что все они знали, что оно не может длиться долго, что такое наслаждение было только благодаря бесконечным, изнурительным ночам, которыми оно было заработано. Скоро начнется четвертый курс, потом выпускные экзамены, а затем работа. Никто из них не знал, как сложится жизнь после этого, но, конечно, они не могли оставаться в одной группе вечно. Конечно, в конце концов, они должны были покинуть город спящих шпилей; должны были занять свои посты и отплатить за все, что дал им Бабель. Но будущее, туманное и пугающее, можно было пока игнорировать; оно меркло на фоне блеска настоящего.

В январе 1838 года изобретатель Сэмюэль Морзе провел демонстрацию в Морристауне, штат Нью-Джерси, показав устройство, которое могло передавать сообщения на большие расстояния, используя электрические импульсы для передачи серии точек и тире. Скептически настроенный Конгресс США отказался выделить ему финансирование на строительство линии, соединяющей Капитолий в Вашингтоне с другими городами, и будет тянуть с этим еще пять лет. Но ученые из Королевского института перевода, как только узнали, что устройство Морзе работает, отправились за границу и уговорили Морзе совершить многомесячный визит в Оксфорд, где кафедра обработки серебра была поражена тем, что для работы этого устройства не требовались пары связок, а вместо этого оно работало на чистом электричестве. К июлю 1839 года в Бабеле появилась первая в Англии действующая телеграфная линия, которая была соединена с Министерством иностранных дел Великобритании в Лондоне*.

Оригинальный код Морзе передавал только цифры, предполагая, что приемник сможет найти соответствующие слова в справочнике. Это подходило для разговоров с ограниченным словарным запасом — сигналов поездов, метеорологических сводок и некоторых видов военной связи. Но вскоре после появления Морзе профессора Де Вриз и Плэйфер разработали буквенно-цифровой код, который позволял обмениваться сообщениями любого рода.* Это расширило возможные сферы применения телеграфа до коммерческой, личной и не только. Слухи о том, что в Бабеле есть средства мгновенной связи с Лондоном из Оксфорда, распространились быстро. Вскоре клиенты — в основном бизнесмены, правительственные чиновники и случайные священнослужители — столпились в вестибюле и выстроились вокруг квартала, сжимая в руках сообщения, которые им нужно было отправить. Профессор Ловелл, утомленный шумом, хотел поставить защитные ограждения на толпу. Но более спокойные и финансово настроенные головы возобладали. Профессор Плэйфер, видя большой потенциал для получения прибыли, приказал переоборудовать северо-западное крыло вестибюля, которое раньше использовалось для склада, в телеграфный офис.

Следующим препятствием было укомплектование офиса операторами. Студенты были очевидным источником бесплатной рабочей силы, поэтому каждый студент и аспирант Бабеля должен был выучить азбуку Морзе. Это заняло всего несколько дней, поскольку азбука Морзе была тем редким языком, который действительно имел идеальное соответствие между языковыми символами один к одному, при условии, что человек общался на английском языке. Когда сентябрь перетек в октябрь и начался семестр Михаэльмаса, все студенты в кампусе должны были работать по крайней мере одну трехчасовую смену в неделю. Поэтому каждое воскресенье в девять часов вечера Робин тащился в маленький вестибюль и садился у телеграфного аппарата со стопкой курсовых работ, ожидая, когда оживет игла.

Преимущество поздней смены заключалось в том, что в эти часы башня получала очень мало корреспонденции, поскольку все в лондонском офисе уже разошлись по домам. Робину оставалось только бодрствовать с девяти до полуночи, на случай если придут срочные депеши. В остальное время он мог делать все, что ему заблагорассудится, и обычно проводил эти часы за чтением или проверкой своих сочинений для занятий на следующее утро.

Изредка он выглядывал в окно, щурясь, чтобы снять напряжение с глаз от тусклого света. Зеленая зона обычно была пуста. Хай-стрит, такая оживленная днем, была жуткой поздно вечером; когда солнце садилось, когда весь свет исходил от бледных фонарей или свечей в окнах, она выглядела как другой, параллельный Оксфорд, Оксфорд из царства фей. Особенно в безоблачные ночи Оксфорд преображался, его улицы были чисты, камни безмолвны, шпили и башенки обещали загадки, приключения и мир абстракций, в котором можно было затеряться навсегда.

В одну из таких ночей Робин оторвался от своего перевода историй Сыма Цяня и увидел две фигуры в черных одеждах, бодро шагающие к башне. У него свело живот.

Только когда они достигли ступеней, когда свет изнутри башни осветил их лица, он понял, что это Рами и Виктория.

Робин застыл за своим столом, не зная, что делать. Они были здесь по делу Гермеса. Так и должно быть. Ничто другое не объясняло их наряд, скрытые взгляды, поздний ночной поход в башню, когда Робин знал, что им нечего там делать, потому что видел, как они дописывали свои бумаги к семинару профессора Крафта на полу в комнате Рами всего за несколько часов до этого.

Неужели Гриффин завербовал их? Конечно, так оно и было, с горечью подумал Робин. Он отказался от Робина, поэтому вместо него занялся другими из его группы

Конечно, он не стал бы доносить на них — об этом не было и речи. Но должен ли он им помочь? Нет, пожалуй, нет — башня не была полностью пуста; на восьмом этаже еще оставались исследователи, и если он напугает Рами и Викторию, то может привлечь нежелательное внимание. Единственным выходом казалось ничего не делать. Если он сделает вид, что ничего не заметил, и если они добьются своего, то хрупкое равновесие их жизни в Бабеле не будет нарушено. Тогда они смогут сохранить ту тонкую оболочку отрицания, с которой Робин жила долгие годы. Реальность, в конце концов, была такой податливой — факты можно было забыть, истины подавить, жизнь увидеть под одним углом, как через призму, если только решиться никогда не смотреть слишком пристально.