Демон и Бродяга - Виталий Сертаков

– Да, впечатляет, – сквозь дрему согласился Артур.

Варвара давно уже посапывала, разметавшись на шкурах.

– А ты мне все – «чуды, откуда – чуды?» – переключился Клопомор, точно с ним кто-то спорил. – И Новгород ваш северный, и Архангельск ваш, все они в летописях про чудь поминают. Вот слухай, поминали Таймыр, а Таймыр, то есть «мир тайный», там и югра, и самоеды с мехом ходили, и меняли меха с людьми, кто в горе жил, с чудами. Чуды тогда уже, как у вас Новгород строился, не хотели наверх возвращаться, а ты говоришь, мол, «чуды, чуды, откудова тут оне?». Оне давно Урал-то перевалили, по рекам подземным, по кладезям, по вымоинам расползлися. Только давно зачахли бы уж, померзли бы давно уж, кабы пути зеркальные в Изнанку не сыскали, так-то…

Артур проснулся от толчка. Мамонт улегся. Пахло скошенной травой, топленым молоком и еще чем-то домашним, полузабытым, вкусным.

Артур выглянул. Несколько раз сморгнул и ущипнул себя за ногу. Не помогло.

Избушки на курьих ножках. Не одна избушка, а целая деревенька, не меньше десятка лихо раскрашенных бревенчатых домиков, запросто прогуливающихся на громадных куриных лапках. Впрочем, далеко домики убежать не могли, они бродили внутри общей живой изгороди.

– Давай, вынай свово старца, – свистнул Клопомор.

В дверцу гондолы уперлась лесенка, внизу собралась целая толпа, такие же белоголовые и белоглазые, как и давешние партизаны с пиками. Только к мамонту сбежались не бойцы, а подростки и дети. Бродягу подхватили сразу несколько рук, уложили на носилки, на рысях припустили к самой большой избушке. Сложнее оказалось с Бубой. Завидев синекожего дикаря, дети отпрянули с визгами, взрослые чуды загомонили. Их язык немного напомнил Ковалю финский, да и внешность вполне соответствовала.

Клопомору с трудом удалось навести порядок, но нести Бубу на руках пришлось президенту. Артур спрыгнул вниз, в высокую, мягкую траву, сделал несколько шагов, удивляясь необычайной легкости. Складывалось впечатление, что Земля смещенного мира имела меньшую массу.

На пороге избы его встретил очередной персонаж, знакомый с детства. Ее даже не пришлось представлять. Нос крючком до подбородка, жилистые ручищи, свисающие до колен, несуразная вязаная юбка и кофта и кривой клык, торчащий из-под верхней губы.

– Ну, чаво приперси? – обрушилась она на хапуна.

– Усоньша, матушка Яга, утихни ты, – ласково залопотал Гаврила. – Вот человечка принес, надость живот ему справить, потравили поганые, спасу нет…

– Я чую, что человечка, а не лося, – брезгливо потянула носом старуха. – А это што за водяной?! Клопомор, ты поганок обожрался? У меня тут трое на сносях, а ты мне водяных таскаешь, а?!

Артур уже понял, что выступает она только для виду, для притихших жителей деревни, что непременно возьмется лечить и одного, и другого. Из избы Яги действительно доносились стоны рожениц и писклявые крики ребенка.

– Куды я их дену, Виевна? – набычился Клопомор. От обиды у него вырос сучок с двумя листиками, прямо из уха. – Сирин за него просила, слышь. Надо выгнать потраву-то!

– Надо, надо, вам всем только надо! Как занозу в жопу поймаете – Яга, спасай! Как бормотени перепьются – опять же ко мне! А детишек кто принимать будет, а? – уже тише забубнила акушерка. – Лады, чего встал, будто хреном к забору примерз?! Заноси уж… Да не сюда. Эх, не жилец ваш водяной-то, кровь порченая…

– Она у всех роды принимает? – спросил Коваль, когда уселись передохнуть на штакетине.

Бродяге сделали три промывания желудка, пустили кровь, другой кровью напоили, снова промыли и уложили на полке в бане. Потеть.

– Яга-то? – почесал в затылке хапун. – А то! Весь род еенный, по бабьей части, так уж повелося. Мужики с рода Кощеев, те Навь стерегут, нижние царства, грифонов разводят, с китоврасами на охоту ходют. А бабы ихние, те – знахарки все, ведуницы, и по бабьей части с отрочества обучены. Вишь, из одной деревеньки в другую их избы бродят, нарочно загородку для них поставили…

– Избы бродят? – на всякий случай уточнил Артур, хотя весь передвижной акушерский пункт находился у него прямо перед носом.

– Ну да, а как иначе? – не понял иронии карлик. – Усоньша Виевна не может же за собой девок своих таскать, шайки, бочки, тряпки, травы всякие… Вот и приходится избы прикармливать.

– Больше вопросов не имею, – признался Коваль.

– Кушать хотишь или спервоначалу в баньку? – заботливо осведомился Гаврила. – А то нам с тобой ишо путь неблизкий, и на Комарике туда не можно.

Варвара толкнула Коваля в бок, выразительно округлила глаза и рот. Мол, неплохая идея насчет баньки?

– На Комарике, ты сказал? – Артур обернулся на мамонта, которого в леске усердно пасли трое подростков с жердинами. Мамонт скушал все ветки с третьего уже клена и, кажется, не слишком замечал, что его пасут.

– Это уж верно, на Комарике никак нельзя, – повинился хапун. – Птицы, они того, от его дух такой, короче. И накласть, опять же, могет… Так што, не в обиду, пешим ходом, до вечера кривой тропкой дойдем. А девка-то твоя, может, с Ягой побудет, подсобит, а?

– Непременно подсобит, – Артур успокаивающе погладил Варвару по спине. – Нам главное – старичка на ноги поставить…

31

ТЫ – МОЯ РЕЛИГИЯ

Потом они мочили веники, поливали камни душистым квасом, Коваль потел на полке и поражался тому, как все странно складывается. Насколько близко сегодня подошел к черте, и надо же – снова тянет на подвиги, спасу нет. Или оттого и тянет, что черта смертная близко?

– …Ты засыпаешь, Кузнец?

– Я думаю…

– Помолись, тебе станет легче.

– Ты – моя религия, – рассмеялся он в темноте, привлекая ее к себе. – Как я могу молиться другому богу, когда у меня уже есть одна богиня?

– Ты иногда очень смешно говоришь, Кузнец. Какая же я богиня, если рожу мне разбили? Разве богиню можно поколотить?

– Разные бывают богини… – Он посадил ее на колени, лицом к себе, неторопливо повел языком от уха вниз, по напрягшейся шее, по ямке плеча, по влажной впадинке ключичной косточки, ладонями перехватывая крепче, не позволяя отстраниться, не позволяя откинуться назад…

– Ты крамольник… – Варвара хрипло рассмеялась, незаметно придвигаясь ближе, охватывая лодыжками его спину, сбрасывая набок распущенные косы таким знакомым уже, сладко-ожидаемым движением, подставляя долгожданный, прозрачный почти бархат запрокинутого горла. – Ты опасный крамольник, не зря зовут тебя дома Демоном. И в бога не веруешь…

– Ты – моя религия, разве не нравится тебе быть богиней?

Не расплетая кольца рук ее, жадно втягивая ноздрями шероховатые ее впадины, затеял было первые медлительные качки. Она в темноте казалась миниатюрнее, тихая, послушная, с громадными, чуть удивленными глазами…

– Слышь, Кузнец, мне сейчас нельзя, – она поцеловала его и облизнула губы. – Ты сладкий… ты чо, варенье у Яги кушал?

– Вот дела… – огорчился Артур. – Что же ты раньше не сказала? Я бы к тебе не приставал, отпустил бы тебя спать.

– А я не хочу одна. Я хочу спать с тобой… – Она по-кошачьи потерлась о него щекой.

– А как же ты?.. – успел спросить Коваль, когда его едва ли не силой повлекли к корыту.

Варвара сама вымыла его. Правой рукой намыливала, а левой, не отрываясь, крепко держала между ног.

– Я не люблю баловаться в такие дни… мне лучше, когда вот так…

Следующий выстрел памяти – Артур очнулся уже на спине, на укрытой тряпками лавке, откинувшись на высокую спинку.

– Я обожаю это… мммм… как ты пахнешь… Я хочу… я хочу полизать тебе… – Она на секунду оторвала мокрое лицо. Ее взгляд плавал. Словно две искорки в тумане. Она говорила и при этом катала по своему лицу его влажное мироздание.

– Дай мне слюны, – она подвинулась выше, перекатилась на спину. На ней были только короткие мужские штаны. – Плюнь мне в рот… сухо во рту…

Когда она произнесла это, Артур подумал, что ослышался.

– У тебя – розовый, – рассмеялась она, – переворачивая его на живот. – У Тулеевой хороскоп, штука такая, слыхал? В ентом хороскопе написано, что у твоего знака – розовый…

Последующие минуты или часы ее руки и язык открывали Артуру новые вселенные. Мир распадался на куски и снова съеживался в одну крошечную точку. Она грубыми рывками сношала его острым шершавым языком, одной промасленной рукой удерживая чресла в жестком захвате, а второй своей шаловливой ручкой – доводила себя… Она дважды добралась до вершины, не раздеваясь.

Затем приподняла его в самой бесстыдной и постыдной для мужчины позе, ввинтилась лохматой черной головой и поглотила его… до самого корня.

– Мне плевать на твои месячные, – прокричал Артур. – Дай я тебя раздену!

– Не надо… – Она закашлялась, освободилась с трудом. Она говорила и одновременно постанывала, водя себе по бровям, по щекам… – Я в такие дни не шибко люблю баловаться… Я люблю вот так… Сядь на меня… ляг на меня, не сдерживайся…