Жизнь и судьба Федора Соймонова - Анатолий Николаевич Томилин

супруги. Но «кому вышеписанное насаждение оставить»?.. Сын Алексей — враг преобразований, по его отцову указу удавлен в Трубецком раскате Петропавловской крепости. Другой сын, «Шишечка», Петруша, рожденный от Екатерины, чаемый наследник, год спустя умирает малолетним, проболев совсем немного. Остаются две дочери — Анна и Елисавета... Но что они — девки... Лучше уж Екатерина. И вот...

В тот же день вечером Виллим Монс арестован по обвинению во взяточничестве. Наряженное следствие скоро вызнало, что и Меншиков дарил камергера конем в полном уборе, а князь Василий Долгорукий парчою на кафтан верхний. Царица Прасковья Федоровна — доходами со своих псковских деревень... «Дала я Монцу деревню для того, што все в нем искали, штоб добр...» На этом показания ее прерываются. Так же, впрочем, как и все остальные. Вообще, если дела о взятках были в те поры обычны и тянулись годами, то в данном случае следствие произведено с быстротою необычайной. На шестой день Вышний суд приговорил арестованного к смертной казни. «Учинить по приговору», — начертал Петр конфирмацию. А через день утром к грубо сколоченному «амбону» на Троицкой площади подкатила закрытая карета. По мужнему повелению привезена к месту казни полюбовника преступная жена.

Так уже было, когда казнили стрельцов. Шакловитому и согласникам его головы рубили перед окнами царевны Софьи...

И когда топор палача с хряском вошел в красивую белую шею бывшего камергера, лошади рванули с места, увозя лишившуюся чувств женщину прочь... Но и этого показалось мало. Император велел отдать голову Монса в Кунсткамеру и там положить в спирт для сохранности. Бог знает для чего сие ему понадобилось. Впрочем, и это был уже не первый экспонат подобного рода. В соседней склянице находилась голова бывшей метрессы царя фрейлины Гамильтон, удавившей дите, родившееся у нее от многих приключений. Говорили, что обе головы долгое время сохранялись в подземелье Академии наук, пока Екатерина Вторая не полюбопытствовала — что за экспонаты требуют толико много спирту? Головы принесли во дворец, и все придворные дивились их прекрасной сохранности. Однако после осмотра императрица велела их зарыть...

Сегодня кровавая развязка небольшой любовной интрижки государевой супруги может вызвать у читателя недоумение. Общеизвестно, что сам Петр был крайне неразборчив во временных связях. Для него на фоне тех дел, коими занимался, любодейство являлось временным отвлечением, разрядкой, как и «схватки с Ивашкой Хмельницким», как нелепые карнавалы и дурачества. Царь не делал даже тайны из своих похождений. Относилась к ним с усмешкой и снисходительно, как к шалостям, не имеющим касательства к их отношениям, и Екатерина.

Вот, например, что пишет Петр 18 июня 1717 года жене из Спа, где лечился на водах: «...понеже во время пития вод домашней забавы дохторы употреблять запрещают, того ради я метресу свою отпустил к вам, ибо не мог бы удержатца, ежели б при мне была...»

А вот и ответ Екатерины из Санкт-Петербурга от 3 июля того же года: «...Что же изволите писать, что вы метресишку свою отпустили сюды для своего воздержания, что при водах невозможно с нею веселитца, и тому я верю, однакож болше мню, что вы оную изволили отпустить за ее болезнью, в которой она и ныне пребывает и для леченья изволила поехать в Ригу, и не желала б я (от чего Боже сохрани), чтоб и галан той метресишки таков здоров приехал, какова она приехала...»

При таком отношении обоих возможность возникновения на стороне глубокого чувства и усиления «тайной пассии», которая могла бы угрожать семейному благополучию, исключена. И можно только подивиться природному женскому уму Екатерины и ее такту...

Но тогда еще более несправедливым представляется дело Монса? Да, оно несправедливо! Но вы же помните: «что дозволено Юпитеру...» Я понимаю, что своими последующими рассуждениями могу вызвать гнев многих читательниц. И тем не менее...

Думается, что именно здесь кроется то глубокое различие, которое заложено Богом, природой ли между мужчиной и женщиной. Ведь сколько бы мы ни произносили заклинаний о женской эмансипации и о полном равенстве полов, все это справедливо лишь в сфере социальной. А то, о чем говорим мы, — дело вовсе иное. Большинство мужчин, увлекаясь бессчетное число раз и даже вступая во временные связи, вполне могут оставаться верными одной женщине — жене, матери его детей, хозяйке дома, основе семьи. Любить ее и уважать. Мужское легкомыслие мало влияет на семейные отношения.

Совсем иначе изменяет супружескому долгу женщина. Она отдается любовнику полностью — телом, душою, помыслами. В такой ситуации муж более ни на что не должен рассчитывать с уверенностью. Надежного тыла у него не осталось. Все — авторитет, оценки событий, решения, даже сочувствие теперь не на его стороне. Ради новой любви женщина гораздо больше способна на разрыв и на самопожертвование, нежели мужчина.

Это не осуждение. Я не собираюсь даже давать оценку — хорошо это или плохо. Так есть! Так устроены люди и один стереотип соответствует мужской организации, мужскому характеру, другой — женскому. Хотя, наверное, и не в абсолюте. Но исключения, как известно, лишь подтверждают правила.

Петра одолевали сомнения. Все вокруг рушилось, друзья-соратники предавали. Последним оплотом была Екатерина. Жена, супруга, царица! Поднятая из-под телеги полонянка, солдатская женка и столько лет сердечный друг... Пока был молод — не задумывался. В зрелые годы — недоставало времени. А ныне — что же станет с поднятой на дыбы державою после него, без него?..

Год назад, настаивая на коронации лифляндской крестьянки, он рассчитывал, что сей акт не даст вернуться боярщине. А вот не окажется ли судьба великого наследия в руках иноземного прощелыги вроде Монса — такая мысль в голову ему не приходила...

Страшно узнать на исходе дней своих, что все труды, все содеянное зыбко и стоит на грани катастрофы.

Как не вспомнить притчу Господню о доме, построенном на песке: «...И сниде дождь, и приидоша реки, и возвеяша ветри, и опрошася храмине той, и падеся и бе разрушение ея велие».

Трудно сказать, чем окончилась бы вся эта история для Екатерины. Как распорядился бы царь участью Меншикова, балансировавшего на грани опалы, и других принципалов, соратников? Большинство из них — уже старики...

Но у провидения свои пути. «...По воле Всемогущаго Бога всепресветлейший, державнейший Петр Великий, император и самодержец всероссийской, наш всемилостивейший государь сего Генваря 28‑го дня от сего временнаго мира в вечное блаженство отъиде...» — так говорилось в манифесте, читанном народу по городам и весям российским.