Девочка-лед (СИ) - Джолос Анна

— А меня ты спросил? — пытаюсь вырваться из крепких, удушающих объятий, но он не позволяет.

— Я. Сказал. Тебе, — чеканит ледяным тоном равнодушно.

— Я не хочу жить с тобой! — признаюсь честно, стараясь игнорировать его дыхание на своей шее. Его пристальный взгляд.

— Хочешь, не хочешь, а придется! — выдает жестко.

— Я тебе не безвольная кукла, — тихо отзываюсь я. Обида в голосе звучит так звонко, что становится жаль себя.

— Не зли меня, поняла? — повышает на меня голос, по-прежнему находясь лишь в паре сантиметров от моей скулы. — Мое терпение итак уже на грани, А — ле — на. Как с ребенком нянчусь с тобой и все равно не довольна!

Скользит губами по скуле, и едва касается губ, я отстраняюсь. Не могу. Не хочу. Внутри все отчаянно протестует. Противится. Бастует. Сердце заходится, но вовсе не от предвкушения момента, о котором трубят почти все женские романы без исключения.

— Ты же другом мне был! — едва не плачу.

— Надружили, — разворачивает снова к себе, цепляет пальцами мой подбородок. — Ну же, поцелуй, Ляль. Не виделись так давно. Хватит зажиматься!

— Я не хочу, пожалуйста, не надо! — почти умоляю его.

Наверное, в моих глазах есть то, что не позволяет ему сломать меня. По крайней мере сегодня.

Раздраженно выдыхает мне в губы. Резко отстраняется и достает пачку сигарет из кармана кожаной куртки. Слышу щелчок зажигалки. Только тогда немного расслабляюсь всем телом. Отбила еще один день. Но я прекрасно осознаю, что выиграна лишь битва, не война…

Смотрю как на лобовое стекло ложатся крупные, резные снежинки и желаю, чтобы этот наш разговор поскорее закончился.

— Дура, я тебя вытащить хочу из того дерьма, в котором ты находишься! — произносит он, первым нарушая гнетущую и такую давящую тишину.

— Я знаю, — отвечаю тихо. — Но не так… Я сама разберусь, ладно?

— Разберется она, — злится. Затягивается глубоко, приоткрывает окно, и тут же по салону ползет холодный зимний воздух.

— Не трогает тебя этот новый ее хахаль? — от его вопроса у меня все волоски встают дыбом.

— Нет.

Правда и ложь одновременно. Порой мне кажется, что Вадим одним взглядом умеет «трогать». Настолько противное чувство я испытываю, когда ловлю его странные взгляды, обращенные в мою сторону…

— А мать так и не просыхает?

— Нет, — повторяю снова.

— Дура, Катька! Нормальная же была! Ну ничего, потерпи немного, до окончания школы, — кивает, словно соглашается сам с собой. — Заберу. Даже против воли заберу, Ляль. Учти, не усложняй.

Поднимает руку, гладит меня по волосам, а я уже жалею, что сняла шапку. Не хочу всего этого. Что я в этой жизни сделала не так? Пусть все оставят меня в покое! Все, чего хочу — жить счастливо вдвоем с Ульяной. Может, разве что бабу Машу еще заберем к нам.

— Хату купим у моря. Будешь чаек слушать. Ты же всегда мечтала…

— Илья, прошу тебя, давай между нами все будет как раньше, — говорю тусклым, безжизненным голосом.

Поворачиваюсь в его сторону. Такой знакомый профиль… Как долго мы знаем друг друга? Кажется, мне было восемь, когда мы познакомились в Бобрино. Я тогда у бабы Маши гостила в период летних каникул, и там в деревне было столько детворы! Шумная веселая компания во главе с темненьким Ильей.

Милый мальчишка по прозвищу Паровоз сразу мне приглянулся. Такая тяга к приключениям в нем жила! А какие невероятные истории он рассказывал! Заслушивалась допоздна. До тех пор, пока баба Маша не начинала бить тревогу и взволнованно звать меня к вечеру домой.

— Как раньше уже никогда не будет Ляль, — смотрит прямо перед собой. Убирает руку, чтобы достать изо рта сигарету.

— Ты слишком много куришь, — хмуро взираю я на то, как сизые колечки дыма тацуют в полутьме, уплывая невесомыми облаками на улицу в приоткрытое с его стороны окно.

Баловаться сигаретами Паровозов начал, еще будучи бунтующим подростком. Да, у него всегда был сложный характер и удивительная способность влезать в неприятности. А после армии вообще пошло все «по наклонной». Дурная компания затянула его в мутные дела. Грабежи, разбои, выбивание долгов, нелегальная торговля… сколько слухов ходит про них! Где правда, а где выдумка — не разберешь. Из Ильи на эту тему особо ничего не вытрясешь. Поговаривают, что руки парней уже давно в крови…

Мне жутко не по себе от этих мыслей. Не по себе потому что я, можно сказать, выросла рядом с этим человеком. Никогда не думала, что мой напарник по строительству шалашей станет бандитом. И вот, полюбуйтесь. Илья слишком хорош для всего этого, вот честно… и я не верю, что душа его безнадежно почернела, вот только как помочь? Он же воспримет все не так, расценит по-своему неправильно.

— Откуда шуба, Паровозов? — спрашиваю «в лоб».

— Не ворованная, если ты на это намекаешь, — стреляет в меня выразительным взглядом.

— Но на грязные деньги купленная, — догадываюсь я. — Остановись, пока не поздно. Ты попадешь в тюрьму…

— Слушай, тебя это не касается, ясно? — грубит, дернувшись влево.

— Илья… — качаю головой. — Пожалуйста. Ничем хорошим это не закончится. Если твоему отцу удалось избежать, это не значит, что и тебе…

— Все, шуруй давай домой, — обрывает меня на полуслове. Терпение иссякло. — Мала еще для того, чтобы жизни меня учить!

— Ты мог бы зарабатывать иначе… Отучиться в колледже или институте. Зачем бросил?

— Иначе? — хмыкает он. — Не смеши, а!

Молчу. Не знаю даже, как достучаться.

— Насобираю лавэ, завяжу, слово даю, и свалим нахер из этой убогой Москвы. В Краснодарский край куда-нибудь, — глубоко погрузившись в свои мысли, сообщает мне он. — Открою автосервис. Сына мне родишь.

— Илья…

Я не могу это слушать. Какого сына… О чем он вообще?

— Че ты заладила Илья да Илья! — психует. Щелчком пальца выбрасывает сигарету в окно. — Двадцать лет как Илья. Уже скоро двадцать один. Нормально все будет. Иди давай, поздно уже.

Мне и правда лучше уйти. Паровозов ведет себя отвратительно, когда не в духе. Открываю дверь, тяжело вздыхая. Уже собираюсь вылезти из авто, но он ловит запястье левой руки.

— И не вздумай ни с кем… — предупреждает сурово. — Поняла меня? — сжимает руку сильнее. Больно.

В темноте позднего вечера смотрим друг на друга. И мне не нравится этот его взгляд…

*********

Села. Достала на автомате учебник. Тетрадь. Ручку. Поточила карандаш. В спину словно кол вставили. Рубашка под воротником взмокла. Руки трясутся.

Невыносимо, клянусь! На лбу даже испарина выступила. Зачем они так топят в кабинетах!

Делай вид, что тебе все равно. Все равно.

Тест написала, справилась за десять минут. Проверь еще разок. Вдруг ошибка где-то закралась.

Все равно. Мне абсолютно все равно.

Но мантра, произнесенная про себя, не помогает от слова совсем.

— Дыру в тебе прожег уже, — наклоняясь ко мне, шепчет Сашка.

Дергаю плечом. Левая сторона лица полыхает так, словно раскаленным металлом приложились.

Что ему надо от нее?

Замучил…

Встала. Расправила плечи и прошагала до Ларисы Петровны. Сдала работу, вернулась назад, усердно при этом рассматривая пол. Потому что Беркут внимательно следит за каждым ее движением, и это невероятно раздражает. Заставляет нервничать и чувствовать себя неуютно.

Ему не надоело? Пялится вот так весь день. Молча. Даже редких и таких привычных комментариев от него не слышно. Сам мрачнее тучи. Взгляд холодный, колючий.

Стук в дверь. Отрываю взгляд от своих короткостриженых ногтей, которые так усердно разглядываю последние пять минут. На пороге кабинета появляется Элеонора Андреевна.

— О, Циркуль пожаловал собственной персоной, — шепчет кто-то за спиной, пытаясь быть оригинальным.

По классу прокатывается волна неуместных смешков. Как дети, ей богу! Тоже мне выпускники! Ума — кот наплакал.

— Ты бы лучше им пользоваться научился, — резонно рекомендует Сашка.

— Заткнись, Конопля, — бросает Бирюков.