Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

и Ферранте восхитила та естественность, с которой юноша сыграл отведенную ему роль. Прочитав послание, он поднял голову, улыбнулся, на мгновение замер с раскрытыми табличками, словно не зная, что делать дальше, а затем повернулся к делла Вольпе.

— Я думаю, это относится не только ко мне, но и к вам, Таддео, — и протянул таблички ветерану. — Надеюсь, я не ошибся?

Как раз в этот момент делла Вольпе подносил ко рту полную чашу. Но поставил ее на стол, чтобы взять таблички. Прочитал, в раздумье сморщил лоб, наконец все понял и кивнул Ферранте.

— Посмотрю, что можно сделать, — и убрал таблички в карман.

Ферранте облегченно вздохнул, готовясь перейти ко второму этапу пусть и не им начатой игры. А кардинал-граф в ту же секунду встал, поднял чашу и предложил выпить за здоровье высокочтимых гостей.

* * *

Заскрипели стулья, в соответствии с этикетом после такого тоста пили стоя, но Ферранте опередил всех и вскочил первым, с чашей в руке.

— Позвольте мне сказать пару слов до того, как мы осушим наши чаши, — и простер левую руку, призывая остальных остаться на своих местах. — Ваше высочество, я умоляю вас сесть и выслушать мою маленькую речь, которую я намерен произнести от лица моего господина. Надеюсь, что, выслушав меня, вы выпьете за наше здоровье с открытым сердцем и чистой душой, ибо мы не держим на вас зла.

Глаза его ярко блестели, на щеках горел юношеский румянец. Присутствующим могло показаться, что эти внешние признаки обусловлены тем вниманием, которое даровали Ферранте сидящие за столом. На самом же деле его возбуждал азарт игрока, решившего обратить неуклюжий план кардинала-графа против него же самого. Ничто не возбуждало Ферранте более сражения умов. И сейчас он буквально вибрировал от предвкушения уготовленной им шутки.

— Хочу подчеркнуть, что мы пришли к вам с миром. — Как бы ненароком он переложил полную чашу из правой руки в левую. — Да и какой толк в кровавой резне, после того как Реджио ди Монте добровольно раскрыл ворота… — тут он запнулся, уставившись на кардинала-графа.

— Ваше высочество, у вас что-то болит? — голос его переполняла искренняя тревога.

Мгновенно все взгляды скрестились на бывшем правителе Реджио, сидевшие за столом вытягивали шеи, чтобы посмотреть на прелата, который лишь молча мигал, сбитый с толку восклицанием Ферранте. И в этот самый момент левая рука сицилийца поставила чашу на стол рядом с чашей мессера Аннибала. Глаза же его не покидали лица кардинала.

— Ничего у меня не болит, — отчеканил прелат. — Я в полном порядке.

А пальцы Ферранте уже сжались на чаше Аннибала. Причем он заранее повернулся так, чтобы тело скрывало от сидевших справа движение его руки. Аннибал же, наклонившись над столом, не давал кардиналу-графу увидеть, что происходит за спиной его племянника. Те же, кто расположился напротив, все еще смотрели на кардинала, так что и для них манипуляции Ферранте прошли незамеченными. Когда же взгляды присутствующих возвратились к сицилийцу, он держал чашу на уровне груди, точно так же, как в тот момент, когда всеобщее внимание переключилось на графа Гуанчу.

— Наверное, меня подвело зрение, — рассмеялся Ферранте. — Мне показалось, что вы, ваше высочество, внезапно побледнели и откинулись на спинку, лишившись чувств.

— Нет, нет, — улыбнулся в ответ прелат. — Я лишь уселся поудобнее, готовясь выслушать вашу речь.

И Ферранте продолжил, разразившись потоком громких, но пустых слов, обещая, что теперь жителям Реджио беспокоиться не о чем, поскольку герцог найдет им правителя, который будет заботиться о них, как о собственных детях. Обещание это вызвало саркастическую улыбку на губах многих из друзей графа Гуанчи. А Ферранте еще выше поднял чашу.

— Я пью за мир и процветание Реджио ди Монте, за успехи и победы армии нашего славного герцога.

И, медленно закинув голову, осушил чашу до дна.

Будут ли дворяне Реджио пить во славу Чезаре Борджа, Ферранте не знал, но не сомневался, что кардинал-граф делать этого не станет. И действительно, тот лишь поднес чашу ко рту, не спуская с сицилийца полных злобы глаз.

С тревогой наблюдали за ним и его офицеры, которые, следуя полученному приказу, даже не прикоснулись к своим чашам.

Но несколько человек выпили, в том числе и мессер Аннибал, племянник графа Гуанчи. Обильное угощение вызвало жажду, и он поставил на стол уже пустую чашу.

А затем, когда под взглядом кардинала Ферранте опустился на стул, мессер Аннибал издал жуткий вопль, схватился за живот, будто желая расстегнуть пояс, и откинулся назад, перевернув стул. Покатился по полу, затем поджал ноги к груди, елозя сведенными судорогой руками по мозаичному полу, изо рта его раз за разом исторгались крики боли.

Оставшиеся же за столом похолодели от ужаса. Лишь вопли Аннибала, становившиеся все слабее, нарушали мертвую тишину. Потрясенные, сидели и дворяне Реджио, и офицеры Ферранте, с побледневшими лицами, широко раскрытыми глазами, но не было лица бледнее, чем у бывшего правителя города. Солдаты и слуги в страхе попятились подальше от корчившегося на полу Аннибала, а более всех перепугался сенешаль, подавший солдату кувшин с отравленным вином. Сомнения раздирали его душу: а не перепутал ли он кувшины?

Искоса наблюдая за мессером Гуанча, Ферранте ждал, пока долгая агония его племянника подойдет к концу. Когда же тело замерло, а душа отошла в мир иной, он встал, единственный, сохранивший самообладание. Насмешливые искорки сверкали в его глазах, губы кривились улыбкой.

— Похоже, мессер Гуанча, произошла ошибка. Ваш сенешаль очень уж безответственно

отнесся к столь серьезному поручению и подал кувшин с отравленным вином не тем гостям. А вы тем самым угодили в яму, которую рыли другим.

Юноша, сидевший правее от Ферранте и тоже испивший вина, издал жуткий крик и лишился чувств. Усмешка Ферранте стала шире: дурачок грохнулся в обморок от страха, тем самым усилив эффект его слов.

— Рамирес, — продолжил он, — пошли сюда своих людей. Затем закрой ворота, и чтоб никто во дворце не шевельнул и пальцем без твоей команды.

Рамирес вышел. Пехотинцы, прислуживавшие за столом, похватали пики и повернулись к Ферранте в ожидании приказа.

— Господа, — обратился сицилиец ко всей честной компании, — я прошу всех отойти к дальней стене, всех, кроме моего господина, кардинала-графа, — и добавил, заметив, что кое-кто сунул было руку за пазуху:

— Того, кто обнажит оружие, незамедлительно задушат внизу, во дворе. Считайте, что я предупредил вас, господа! С непокорными разговор у меня будет коротким.

И они потянулись к дальней стене, словно стадо овец, все, за исключением троих: кардинала-графа, юноши, потерявшего сознание, и покойника. Пехотинцы Таддео, усиленные