Продюсер - Павел Астахов

— Слушаю вас внимательно.

— Корней Львович! Корней Львович! Алло! Вы меня слышите?

— Слышу. Кто это?

— Это беспокоит помощник следователя Агушина. Мы вам не можем дозвониться целый день. У нас новости. Я же обещал вам сообщать.

Корней тут же вспомнил молоденького стажера, который восторженно расспрашивал его о телевидении и о том, как создаются телепрограммы. Попросил еще поприсутствовать на судебном телешоу, которое недавно вслед за остальными каналами запустил и Фрост. Дали ему пригласительный, так он и на «Вердикт моды» напросился, и на «Эпохах истории» засветился. Шустрый малый оказался. Фрост поморщился:

— Ну и что?

— Так вот я звоню, чтобы сказать. Дело по Шлицу закрыто.

— И что дальше? — Корней уже пожалел, что взял трубку со стола. Он был занят глубокими размышлениями над судьбой телевидения и готовился докладывать по этому вопросу руководству страны. А здесь какой-то восторженный сопляк отнимает драгоценное время и тревожит своей чепухой.

«Меня это дело не интересует!» — хотел было резко ответить Фрост и тут же понял, что на самом деле оно его интересует. В связи с окончанием следствия можно попытаться снять аресты на имущество, разморозить акции, вновь попытаться переоформить активы. Глаза его заблестели, Корней от внезапно нахлынувшего возбуждения вскочил на ноги и забегал по кабинету.

— Так, значит, закончили?

— Так точно, Корней Львович. Закончили. И теперь дело закрыто. Все подозрения с вас и остальных сняты.

— А кто же злодей?

— Иван Бессарабский. Но он погиб. Утонул.

— Ага. То есть в прямом смысле «концы в воду»?

— Именно так и Агушин сказал, — продолжал восторгаться стажер.

— Спасибо за новости. И всего вам наилучшего, — Фрост уже потянулся к кнопке окончания звонка, но услышал, как в трубке отчаянно вопит звонивший:

— Корней Львович! Простите! А можно попросить вас…

— О чем? — Фрост вернул телефон к уху и нахмурился.

— Два пригласительных на «Звездный конвейер»? На выпускной утренник! А? Можно? — выпалил молодой человек, испугавшись, что великий теледеятель повесит трубку и больше не станет с ним разговаривать.

Фрост усмехнулся:

— Мо-о-ожно. С вами свяжутся, — и отключил телефон, не дожидаясь ответа и слов благодарности, которые выкрикивал звонивший.

Однако тут же телефон заелозил по столу снова. Фрост хлопнул рукой по стеклу. Но, разглядев номер, высветившийся на дисплее, тут же схватил трубку:

— Да. Слушаю, Ленечка. Что такое?

Теперь Фрост изменил не только интонацию, но и выражение лица. Он улыбался и ласково щурился, всем своим видом демонстрируя, как ему приятно слышать Булавкина.

— Корнейчик, дорогой, беда! Ты представляешь, эта сучка Вика убегает!

— В смысле? Куда?

— В Америку, котик. Неблагодарная сучка! Хапнула Иоськино наследство и сбежала, — нервно хмыкнул Леня.

Фрост озадаченно потер нос, пытаясь сообразить, как отразится поспешное бегство Медянской из России на его положении претендента на остатки наследства. Интуиция подсказывала, что ничего катастрофического не произойдет. Но, доверяя чутью, решил поддержать разволновавшегося модельера:

— Да и впрямь, какой кошмар! Как же так?!

— Надо ее остановить, Корней.

Корней непонимающе поднял брови:

— А зачем, Лень?

— Пусть сперва рассчитается с нами! Мы на Шлица пахали! Он нам так и остался должен. А сколько раз я ее отмазывал?! И ты, Корнейчик, помогал ей. Мы же себя не щадили! Под пулями буквально ходили!

«Вот заливает!» — восхищенно подумал Фрост, но вслух Ленины претензии поддержал:

— Ты прав, Ленечка. Абсолютно прав. Но что же нам делать? Она ведь все равно сбежит. Может, уж бог с ней! Пусть уматывает…

— Неее-е-ет! Нельзя ее отпускать! Пусть рассчитается! — Слышно было, как Булавкин заскрежетал зубами. — Ты еще не знаешь главного!

— Интересно…

— Ты же не знаешь, что обнаружилось завещание!

— Что-о-о-о? Завещание? — Фрост снова вскочил из-за стола и зашагал по кабинету.

— Ха-ха! Именно, Корнюша! Именно. Америкосские адвокатишки прислали бумажки Вике. Она их передала своему юристу. Ну, этому, симпатичному… Павлову. Так вот он уже сообщил про завещание и последнюю волю усопшего Осика.

— И кому же? — не выдержал Фрост.

— А-а-а-а… Дорогуша, никогда не догадаешься! Это Кирюша Фарфоров! Фифочка наш разлюбезный!

Корней опешил:

— Не может быть!!! Что?! Все?! Фарфорову?!

— Ну, положим, не все. Но самое ценное, особняк вместе со студией, — ему!

— Погоди, погоди, Ленчик. Уф-ф-фф! — Фрост плюхнулся в кресло и махнул рукой в сторону заглянувшей на его крики секретарше: — Уйди! Это я не тебе. Значит, студия вместе с офисом и зданием уходит к нашему славному Кире Фарфорову. А остальное?

— А что остальное-то? — не понял модельер.

Он действительно ориентировался в этой истории лишь на два основных работающих объекта: студию и клуб Гарика «Гоголефф». Остальные активы его не интересовали, так как он никогда не верил ни в акции, ни в инвестиции, ни в авторские, а уж тем более смежные права. Он верил в наличные деньги в кармане, причем только в своем. Поскольку печально известный клуб уже сгорел, пожрав в огне и Гарика Бестоффа, единственным осязаемым и лакомым для Булавкина объектом оставался особняк в центре столицы.

— Ну, там есть еще кое-что — уклонился Фрост, пытаясь выяснить, что же известно самому Лене Булавкину.

— О господи! Какие-то акции-шмакции! Да горят они огнем! Мне они и даром не нужны. Особняк важнее! Домик! Домишко. Маленький такой дом моды… Понимаешь меня?

— Теперь, кажется, понимаю.

— Вот и все! Остальное — не мое дело.

Булавкин засопел в трубку, но Фрост отличался молниеносной реакцией и быстро сообразил, что можно предложить модельеру:

— Подожди, Леня… у меня есть идея… Теперь, когда Медянская смылась, ее адвокат остается один. Он никому не нужен, он на нее не работает. Мало того, скорее всего, она ему и не заплатила. Надо знать Вику и помнить о его ставках!

— Ты прав! Корнейчик, дорогой, ты прав! — восторженно заорал Булавкин. — Умница! Великолепный ход! Браво! Браво, маэстро!

— Ну-ну. Не перехвали. Важно, чтобы все вышло. Давай так: ты займись Фиркой, а я этим Павловым. О'кей?

— Йес! Так и сделаем. Счастливо! Удачи тебе, Корней.

Альберт

— Артем Андреевич, вам звонили из Монте-Карло, — помощница Екатерина подняла свои длинные ресницы на обожаемого шефа.

Павлов решительно шагал в свой кабинет мимо ее секретарской стойки. Он хитро улыбнулся, подхватывая одной рукой свежие утренние газеты, другой придерживая пухлый портфель:

— Неужели сам принц Альберт Второй? И что сказал его высочество?

Павлов, не останавливаясь, прошел мимо помощницы и тут же углубился в чтение «Коммерсанта». Утренние звонки, как правило, были бестолковые и бесполезные. Те странные люди, которые свою жизнь посвящают всевозможным тяжбам по пустяковым поводам, обычно ночами на кухнях формулируют свои новые претензии, а с утра пораньше атакуют все известные юридические офисы.

— Нет, это был не принц, — ответила вслед шефу девушка, — звонил Кирилл. Кирилл Фарфоров.

Павлов мгновенно развернулся:

— Фарфоров?

— Да, — кивнула помощница, — уже три раза звонил.

Артем потер висок и тряхнул головой:

— Вот как? Хорошо. Катюша, если позвонит еще — соединяйте. А пока сделайте мне капуччино.

Зашел в кабинет и захлопнул дверь. Но не успела голубоватая молочная пенка подняться над адвокатской чашкой, как настойчивый звонок позвал секретаря к столу.

— Коллегия адвокатов Артема Павлова, слушаю вас! — заученно отрапортовала помощница. В ответ визгливый тенор потребовал:

— Когда, наконец, появится ваш босс? Где Павлов? Это Фарфоров беспокоит! Найдите мне его срочно! Я и так встал на три часа раньше, чтобы успеть… А он где-то…

— Господин Фарфоров, не беспокойтесь! Я уже вас соединяю. Артем Андреевич на месте. Будет с вами сейчас говорить, — и тут же переключилась на кабинет начальника:

— Артем Андреич, он звонит! Фарфоров звонит!

— Соединяй! — распорядился Артем и уселся в глубокое кожаное кресло поудобнее.

Треск, полтора аккорда известной всем офисным служащим мелодии — и в трубке активизировался Кирилл:

— Алло! Алло! Темочка! Это я — Кирюша. Привет, дорогой!

Павлов удивился: интонации певца были необычно ласковыми и елейными. «Видимо, ему там действительно хреновенько!» — промелькнуло в сознании адвоката, но вслух он так же радостно и фальшиво произнес:

— Здравствуй, дорогой Кирилл! Как поживаешь?

— Плохо… — плаксиво затянул Фарфоров.

— Ой-ой! Что ж такое, Кирилл Брунович? Кто обидел народного любимца?