Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

– Председатель Бато гэртэ гу? – И, неуверенный, что его поняли, повторил по-русски: – Председатель дома?

Мальчик, подпоясанный старым, потрепанным кушаком, ответил Максиму:

– Гэртэ нету. Угы. Там, – показал рукой на новые строения.

Он был горд, что разговаривает по-русски. Максим посадил его в кошевку, дал вожжи.

– Вези, друг. У вас ород[6] дядя би гу?

– Би, би[7].

Из нескольких зданий на взгорье было закончено одно, над ним, прибитый к охлупню, висел неподвижно большой флаг. Из окон выглядывали люди. Без шапки, в одной рубахе, на крыльцо вышел Бато, широко улыбнулся, сбежал по ступенькам, протянул руку, радушно пригласил:

– Шагай тепло греться.

Он помог Елене выбраться из кошевки, снять доху. В доме, пахнущем смолой и свежеструганной сосной, топилась печь, отпотевшие окна слезились, на подоконнике поблескивали лужицы воды, посредине сиротливо стоял небольшой стол, покрытый красной, закапанной чернилами далембой[8], вдоль стен – разнокалиберные стулья, табуретки, скамейки. Видно было, что помещение еще не обжито, вещи стоят как попало, не на своих местах.

– Хороший дом отгрохали, – с завистью сказал Максим.

– Маленько ничего, – скромно согласился Бато, окинул дом взглядом, повторил: – Маленько ничего. – Но, словно боясь, что его слова прозвучали хвастливо, засмеялся: – Колхоз маленький, контора – большой. Беда хорошо живем!

Максим снял шапку, расстегнул полушубок, сел ближе к печке. Из окна видно было другое здание – еще больше, чем контора, на ребрах стропил стучали топорами плотники. Перехватив взгляд Максима, Бато пояснил:

– Народный дом будет. Еще один дом – школа будет. – Он достал из кармана кисет, протянул Максиму вместе с трубкой. – Ноги грей печкой, душу – трубкой, сердце – разговором.

– Как вы столько подняли? – дивился Максим. – А говорил: народу мало в колхозе.

– Народ другой есть, не в колхозе. Народный дом всем нужен, школа всем нужна.

– Единоличников припрягли, так?

Интересно все это, хочется узнать Максиму, как дело поставлено, а Елена поговорить не дает, толкает в бок и раз, и другой. Шепчет:

– Спроси про Лучку-то. Что тут табачище нюхать…

Без понятия баба. Батоха сам знает, зачем она припожаловала, без расспросов скажет, где Лучка, чем тут занимается. А Елене не мешало бы чуть приветливее быть. Сморщилась вся, словно кислого объелась.

– Ноги грел? Будем стройка глядеть. Молодуха с нами ходи.

– Что я там не видела, на вашей стройке?

– Дом смотреть будешь, своим сказать будешь: такой делай, – посмеивался Бато, будто не замечая враждебных взглядов Елены. – Ходи, молодуха. Свой мужика гляди. Золотой голова, золотой рука – такой молодец человек.

Вышли. Бато шагал быстро. Максим, хромая, едва поспевал за ним. Елена тащилась сзади, путаясь в длинном сарафане, и все гудела, гудела:

– В работники нанялся. Дома делать нечего, беспутному.

Весь снег вокруг зданий был завален корьем, щепой; возле штабеля круглого леса догорал огонь, дым, прижатый морозом к земле, стекал с косогора и синей полосой стлался по степи; на солнце холодно взблескивали топоры плотников, где-то наверху, на потолке Народного дома, равномерно ширкала пила. Лучку нашли внутри Народного дома. Он размечал проемы окон под окосячку. Увидев Еленку, сунул карандаш за ухо, положил брусок уровня на верстак.

– Прибежала-таки?

– Идите к огню. Там говорить веселее. – Бато подгреб ногой сухие щепки. – Бери, Лучка, грей молодуха.

– И так, кажись, жарко будет, – сказал Лучка, но щепки взял, пошел к огню.

Максим остался с Бато, но Лучка оглянулся, позвал его:

– Ты, шурин, коли что, нас разнимать будешь. – Лучка сел на бревна, снизу вверх глянул на жену. – Ну, чего сюда нарисовалась?

– Это я ее привез. – Максим пошевелил щепки, дунул на горячие угли, и пламя, вспорхнув, лизнуло кудри стружек, разгорелось. – Домой тебе надо, Лучка.

– А зачем?

– Постыдился бы говорить такие слова, изгальщик! – злым шепотом сказала Елена. – Смотри, отощал весь, обтрепался. Они тебя, дурачка, приласкали, а ты и рад бревна ворочать.

– Короткий ум у тебя, Елена. Там, где мера – верста, с вершком лезешь…

– Поспорите дома, – вмешался Максим. – Ты, Лучка, кажется, забыл, что колхозником числишься.

– Я Белозерову сказал, что уйду из его колхоза.

– Колхоз, между прочим, не Стишкин – наш.

– Это ты так думаешь. А на деле колхозом Стишка, как собственным хозяйством, правит. Посмотри, у Батохи все по-другому. Вот переселюсь сюда…

Подошел Бато, сел на корточки перед огнем, протянул к нему смуглые, обветренные руки.

– Разговор был? Чашка чай пить надо.

– Бато, я отсюда в город еду. Так ты, может, отвезешь Лучку и Елену в Тайшиху?

– Можно. Завтра район еду. С собой брать буду. Город зачем едешь?

– К секретарю обкома Ербанову. Не знаю, будет ли толк какой.

– Тебе какой толк надо? Я два раза ходил. Породистых коров коммуны расхватали – ходил, партии гоняли – ходил. И он сюда ходил, совет давал. Строить так – он говорил.

– Зачем в город? – спросил Лучка.

– За Лифера Ивановича хлопотать.

– И тебя отпустили?

– Отпустили за покупками.

– Пошли чай пить.

Бато повел их вниз, к улусу. Лучка, шагая рядом с Максимом, задумчиво сказал:

– Я ведь серьезно, чтобы сюда перебраться. Как смотришь? Чую, не даст Белозеров садами заниматься.

– Если будешь таким куражливым – не даст. Мой совет – поезжай домой. Вот вернусь из города, понятно будет, что к чему клонится.

Жил Бато в деревянной шестиугольной юрте. Маленькие промерзшие окна плохо пропускали свет, в юрте стоял полумрак. Жена Бато, низенькая, скуластая женщина в халате и шапочке с кистью на острой верхушке, хлопотала у печки. Она что-то спросила у Бато, приветливо улыбнулась, взяла у Елены курмушку, повесила на деревянный колышек.

– Отсталый моя баба. Совсем толмач по-русски нету, – весело сказал Бато.

На стол, застланный новой клеенкой, женщина поставила фаянсовые чашки, налила в них тарак[9]. Бато вытащил откуда-то большую бутыль с мутноватой жидкостью.

– Тарасун[10] пить будем, мало-мало архидачить[11] будем, – засмеялся.

Елена сидела за столом с застывшим лицом. Понюхав стакан с вином, она брезгливо дернула губами, оглянулась, явно намереваясь выплеснуть напиток. Лучка сжал ей локоть, тихо предупредил:

– Только попробуй! Разморденю!

Зажмурив глаза, содрогаясь, Елена выпила вино, вылупила глаза, открытым ртом стала хватать воздух. Бато перегнулся через стол, участливо спросил:

– Крепко?

Жена Бато подала ей тарелку с молочными пенками.

– Это ешь. Это сладко, – сказал Бато.

Косясь на Лучку, чуть не плача, Елена взяла двумя пальцами кусочек ароматной, вкусной пенки, откусила раз, положила, потом взяла снова и стала молча, сосредоточенно есть. От вина у нее маковым цветом вспыхнули щеки, заблестели глаза. А жена Бато, поставив на стол деревянную чашку с горячей бараниной, выбрала кусок получше и положила перед ней.

– Спасибо, – сказала