Избранные произведения - Амброз Бирс

Его присутствие направило беседу в иное русло. Сам он говорил мало — я практически ничего не запомнил. Его голос, который был необычайно глубок и мелодичен, произвел на меня то же впечатление, что его взгляд и улыбка. Вскоре я собрался уходить. Дорримор тоже встал и надел пальто.

— Мистер Манрич, — сказал он. — Нам по пути.

"Ах, ты черт, — подумал я. — Да откуда ты знаешь, куда я иду?"

Вслух я сказал:

— Буду очень рад, если вы составите мне компанию.

Мы вместе вышли на улицу. Ни одного кэба, ни одной пролетки — все давно уже спали. В небе сияла полная луна, прохладный ночной воздух был восхитителен. Мы двинулись вверх по Калифорния-стрит. Выбирая это направление, я надеялся, что ему нужно в противоположную сторону — к одной из гостиниц.

— Стало быть, вы не верите тому, что рассказывают об индусских факирах, — внезапно сказал он.

— Откуда вам это известно? — удивился я.

Вместо ответа он одной рукой слегка дотронулся мне до плеча, а другой указал на тротуар. Там почти у самых наших ног лежал труп мужчины. В лунном свете его запрокинутое лицо было мраморно-белым. В груди торчал меч, рукоять которого сверкала драгоценными камнями. Тротуар был обагрен кровью.

Я был потрясен — не только тем, что увидел, но и тем, при каких обстоятельствах я это увидел. Ведь пока мы поднимались в гору по Калифорния-стрит, я несколько раз оглядел всю ее из конца в конец. Как я мог не заметить этот жуткий и такой заметный теперь предмет? Немного придя в себя, я разглядел, что на убитом — вечерний костюм; распахнувшееся на груди пальто обнажило фрак, белый галстук и крахмальную манишку, прорванную мечом. И — о ужас, лицо, не считая покрывшей его бледности, было лицом моего спутника! Это был с точностью до мельчайших деталей и в чертах лица и в одежде сам доктор Дорримор. Ошарашенный, я оглянулся в надежде увидеть живого Дорримора. Он исчез. Я похолодел и, повернувшись, быстро пошел назад, но не успел сделать и нескольких шагов, как кто-то с силой схватил меня за плечо. Я едва не закричал от ужаса — убитый стоял прямо передо мной, меч попрежнему торчал у него из груди. Вырвав меч, мертвец отбросил его от себя; лунный свет блеснул на инкрустированном эфесе и стальном лезвии. Меч со звоном упал на тротуар и… пропал! Дорримор, смуглый, как прежде, отпустил мое плечо и взглянул на меня с тем же насмешливым выражением, что и при знакомстве. Нет, мертвецы так не выглядят — это меня несколько ободрило. Оглянувшись, я увидел ровную поверхность тротуара. Улица была совершенно пуста.

— Да что же это за дьявольщина такая? — воскликнул я довольно свирепо, хотя все еще чувствуя слабость и дрожь в коленках.

— Некоторые называют это фокусами, — отвечал Дорримор с издевательским смешком.

Он свернул на Дюпонт-стрит, и с тех пор мы не виделись, пока не столкнулись вновь в Обурнском ущелье.

3

На следующий день после нашей встречи Дорримор не показывался. По словам регистратора "Патнем Хауса", он слегка приболел и не выходил из номера. Вечером того же дня, к большому моему удивлению и удовольствию, из Окленда прибыла мисс Маргарет Коррей с маменькой.

Мой рассказ — не о любви, какой я рассказчик, тем более что любовь как она есть и не может быть изображена в литературе, разъедаемой ханжеским диктатом, определяющим именем Юной Девы что и как следует писать. Под губительной властью этой Юной Девы, а вернее сказать, псевдоцензоров, объявивших себя ее единственными верными слугами, Любовь скрывает священный огонь

"…в тени своей вуали,

Не оставляя места для Морали",

и умирает от голода, посаженная на отфильтрованную кашицу и дистиллированную водичку пуританской диеты.

Скажу только, что мы с мисс Коррей были помолвлены. Она с матерью остановилась в той же гостинице, где и я, и в течение двух недель мы виделись ежедневно. Нужно ли говорить, что я был на верху блаженства! Это были золотые дни; единственным темным пятном было присутствие доктора Дорримора, которого я счел своим долгом представить дамам.

Он явно снискал их расположение. А что я мог сделать? Я не знал ни одного факта, который мог бы бросить тень на его репутацию. Держался он учтиво и обходительно, а, как известно, для женщин манеры человека и есть сам человек. Несколько раз замечая, что мисс Коррей с ним прогуливается, я приходил в ярость и однажды даже имел неосторожность протестовать. Когда меня спросили о причинах, я не сумел привести ни одной, и мне показалось, что в ее взгляде мелькнуло презрение к потерявшему голову ревнивцу. Постепенно я замкнулся в себе, сделался нарочито невнимательным и в конце концов принял безумное решение вернуться в Сан-Франциско. Об этом, впрочем, я никому не сказал даже накануне предполагаемого отъезда.

4

В Обурне есть старое, заброшенное кладбище. И хотя находится оно практически в самом центре города, трудно вообразить более жуткое и безотрадное место. Ограды на большинстве участков повалены, подгнили, а то и вовсе отсутствуют. Одни могилы провалились, на других растут крепкие сосны, чьи корни, несомненно, совершили гнусное святотатство. Надгробья разбиты и заросли куманикой, забор, когда-то окружавший кладбище, сломан, поэтому коровы и свиньи разгуливают, где хотят. Короче говоря, это место было позором для живых, преступлением против мертвых и грехом перед Богом.

Вечер того дня, когда я принял свое сумасшедшее решение оставить ту, кого любил больше всего в жизни, застал меня в этом подходящем месте. Призрачный свет полумесяца, пробиваясь сквозь листья, пятнами ложился на землю, обнажая уродливые подробности кладбищенского пейзажа; мрачные тени, казалось, скрывают какую-то тайну, еще более темную, чем они сами. Шагая по еле заметной усыпанной гравием дорожке, я вдруг заметил выросшую из темноты фигуру доктора Дорримора. Я замер в тени, сжав кулаки и борясь с искушением немедленно кинуться и задушить его. Мгновение спустя к нему присоединилась другая фигура и повисла у него на руке. Это была Маргарет Коррей!

Что произошло дальше — я не помню. Знаю только, что я бросился вперед, чтобы убить его; знаю, что в серых утренних сумерках какие-то прохожие нашли меня окровавленного, со следами от пальцев на горле. Меня привезли в "Патнем Хаус", где я несколько дней пролежал в горячке. Все это мне известно из рассказов других. Но я хорошо помню, что, придя в себя, я сразу же послал за коридорным.

— Миссис Коррей с дочерью еще не уехали? — спросил я.

— Простите, как вы сказали?

— Коррей.

— В нашей гостинице таких нет и не было.