Надуй щеки! Том 9 - А. Никл

в последние несколько дней действительно появились неопровержимые улики по делу, подтверждающую причастность и виновность Чхе Дон Гиля, представленного тут.

— Да нет у вас ничего, — с горькой обречённостью проговорил чиновник.

— Я вас накажу за неуважение к суду, — даже не взглянув на него произнесла судья, а затем обратилась к работнику прокуратуры. — Я вас слушаю, предъявите обвинения.

В этот же момент один из помощников передал судье копию документов, которые лежали у обвинителя, чтобы она могла сверяться с текстом.

После небольшой вступительной речи тот перешёл к главному:

— Главными уликами против бывшего работника министерства образования Чхе Дон Гиля является само орудие убийства…

— Это ложь! Я к нему даже не прикасался!

Обвинитель даже бровью не повёл, несмотря на то, что его грубо перебили. Вместо этого, он со снисходительной и едва заметной улыбкой обратился к обвиняемому, на лбу у которого выступил пот.

— Зачем же вы полезли в кусты за ножом?

— Его надо было уничтожить, чтобы заставить духов замолчать!

Брови судьи приподнялись.

— Так вот, — продолжал работник прокуратуры, — при задержании подозреваемый Чхе Дон Гиль действительно не прикасался к орудию убийства. И тем не менее при более тщательной экспертизе на нём обнаружены его отпечатки. Таким образом, мы имеем не только мотив: уничтожение оружие убийства, но и доказательство причастности чиновника к данному оружию.

— Вы понимаете, что этого слишком мало для того, чтобы обвинить Чхе Дон Гиля в убийстве Югай Гён Тхэ?

При этих словах чиновник посмотрел на судью и буквально расплылся в улыбке. Он, видимо, всё ещё надеялся уйти отсюда. Но Джи Джисон знал, что этого не будет. Именно это знание удержало его, чтобы не стереть гадкую улыбку с лица убийцы кулаком.

— Вкупе с другими доказательствами, полагаю, этого будет достаточно для того, чтобы удостовериться в вине задержанного.

— Будьте добры, — кивнула судья.

— Что ж, у нас на руках имеется мотив: Чхе Дон Гиль работал в министерстве образования и был уволен незадолго до покушения на министра. Причём, уволен был за серьёзный проступок. Затем камеры зафиксировали, что в день убийства он был недалеко от дома министра. Кроме этого у нас имеются отпечатки пальцев на орудии убийства. А главное, у нас есть запись признания в убийстве самого Чхе Дон Гиля.

— Что? — чиновник буквально замер с открытым ртом. — Я не…

— В деле есть расшифровки записи с признанием в убийстве, — представитель стороны обвинения указал на бумаги, лежащие перед ним. — Вы можете во всех деталях ознакомиться с ними.

Снова на несколько минут повисла тишина, прерываемая только шорохом листьев, да звуками тяжёлого дыхания чиновника.

— Что ж, пожалуй, — проговорила судья, при этом недовольно хмурясь. — Хотя смысл диалога указанного тут не до конца мне понятен. Складывается впечатление, что обвиняемый беседует с покойным.

— Полагаю, нас сейчас больше должен волновать факт преступления, — с лёгкой улыбкой проговорил прокурорский работник. — Тем более, у нас есть другой обвиняемый по этому делу, который, судя по всему, не виновен.

И вот тут Чхе Дон Гиль повернулся на своём месте и впился глазами в Джи Джисона. Но парень был даже рад этому и с лёгкостью выдержал ненавидящий и затравленный взгляд жалкого чиновника.

— Вы с самого начала утверждали, что не причастны к смерти отца, — через некоторое время проговорила судья, обращаясь к Джисону. — Готовы ли вы повторить это сейчас в свете сложившихся обстоятельств.

Джи Джисон поднялся и сказал только два слова.

— Я невиновен.

Тут с места вскочил Чхе Дон Гиль и указал пальцем в сына министра.

— Это он! Это он меня пугал! Это он заставил меня сознаться в убийстве!

К чиновнику подскочили охранники зала суда и усадили на место.

— Последнее предупреждение, — сурово заявила ему судья, а затем снова обратилась к Джи Джисону. — Вы можете сказать, о чём он говорит?

— Понятия не имею, — с легкой усмешкой на лице отчеканил сын министра. — Всё это время я содержался в одиночной камере.

Это же было лучшее алиби, которое только можно было придумать.

* * *

Не успел я завести рыдающую Викторию в квартиру, как мне на телефон пришло сообщение:

«Сегодня сына министра должны отпустить из зала суда».

Что ж, отлично, конечно. Только вот совсем не вовремя. Я не мог взять ревущую женщину с собой, но и оставлять её одну тоже было опасно. В таком состоянии можно много чего наворотить.

А учитывая все открывшиеся обстоятельства, это было крайне опасно для её жизни.

В конце концов, пришлось применять все мои умения для того, чтобы только прекратить рыдания и добиться того, чтобы Виктория меня выслушала.

— Послушай, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, — мне сейчас очень нужно отойти. Решается судьба одного очень неплохого парня. Но сразу после этого я вернусь и уже вплотную займусь твоей судьбой. Хорошо?

Женщина ничего не ответила, ограничившись кивком. Но меня это не устроило.

— Нет, — сказал я, положив ей руки на плечи, чтобы усилить зрительный контакт. — Я хочу, чтобы ты мне пообещала, что до моего возвращения никуда не пойдёшь! Это важно! От этого зависит твоя жизнь! А мне очень нужно отойти!

— Хорошо, я поняла.

— Пообещай, что останешься в квартире, пока я не вернусь!

— Обещаю!

— И никому не откроешь!

— Обещаю, что не открою!

— И никуда не выйдешь! Ни на лестницу, ни в магазин, ни вынести мусор!

— Обещаю!

— И на телефон никому не отвечай.

Добившись этого, я поспешил к зданию, где проходил суд. Естественно, на само заседание я опоздал, но зато успел уладить все вопросы, связанные с Джи Джисоном. Не то, чтобы его без этого не выпустили, но всё же моё присутствие кое-где было необходимо.

Потом я успел сделать пару звонков, уже касающихся нашей новой знакомой, после чего увидел, как из дверей выходит Джи Джисон. Застыв на крыльце, он смотрел в небо, словно не верил своим глазам. Ну или нынешняя свобода резко контрастировала со стенами одноместной камеры.

Я поспешил подойти к нему, чувствуя, как разливается в душе удовлетворённость от ещё одного успешно решенного вопроса.

— А ты, я смотрю, возмудел и похужал, — проговорил я вместо приветствия.

Сын министра повернулся ко мне, и в его глазах я прочитал всё то, что невозможно