Самый лучший враг - Дмитрий Емец

Мефодий с нетерпением ждал. Вот Варсус наклонился над мороком, вот протянул руку, чтобы сдернуть с шеи крылья. Зная, что, едва пастушок прикоснется к мороку, иллюзия будет немедленно нарушена, Буслаев рванулся к нему из кустарника. Бежать ему было метров десять. Он был уверен, что за это время Варсус успеет обернуться, но тот почему-то оставался на месте. Ударить его в спину Мефодий не мог и потому прыгнул на него – и покатился по земле, провалившись сквозь своего врага как сквозь облако тумана. Еще в падении Буслаев осознал все коварство пастушка: переворачивать морок он отправил… тоже морока. Сам же наверняка сидел в засаде, готовя дудочку к выбросу маголодии.

Попался как мальчишка, причем на собственную хитрость! Мефодий откатился, лопатками уперся в землю, расставил ноги точно для борцовского мостика и, опираясь на голову, двумя руками вскинул спату вверх. Он знал то, что неизвестно было Варсусу. При условии трех точек опоры (голова и две ступни) спата не только отведет атакующую маголодию, но и вернет ее обратно. Так и вышло. Едва пастушок атаковал, спату Мефа качнуло, а затем на самом ее краю заплясала не алая даже, а белая искра, разливающая невероятный жар. Даже смотреть на нее было невозможно: она опаляла ресницы. Не позволяя искре соскользнуть к гарде, Мефодий дернул клинком, наугад отправив маголодию туда, откуда она прилетела.

Что-то страшно загрохотало, а потом он обнаружил, что беседка в сквере существует отныне в виде обломков. Ее конусная, железом обшитая крыша, упав, колпаком накрыла Варсуса, который был теперь прихлопнут как мышь, угодившая в мышеловку. Мефодий прыгнул сверху и, работая спатой как швейной иглой, стал наносить удары, вскрывая крышу точно ржавую банку.

Делая это, он увлекся и опомнился лишь тогда, когда рапира пастушка, пройдя сквозь крышу и подошву, змеей ужалила его в ступню левой ноги. Несколько мгновений, пока боль была еще не так сильна, Буслаев с недоумением смотрел на дрожащий у него в подъеме ноги кончик рапиры, который шевелился как живой. Видимо, Варсус еще сам не понимал, достиг ли его удар цели.

Не позволяя себе закричать, потому что тогда его противник сразу разобрался бы, в чем дело, Мефодий наудачу нанес еще несколько ударов, но цели не достиг. Видимо, клинок его спаты был слишком коротким, чтобы добраться до пастушка.

Ступню Мефа пронзило повторной болью. Это кончик рапиры Варсуса осторожно выбирался назад, чтобы несколько секунд спустя возникнуть в другом месте. Однако поразить Буслаева он больше не мог. Материализовав крылья, тот поспешно взлетел, отыскивая глазами место, где можно укрыться, чтобы перевязать рану. Перед этим, попытавшись ступить на ногу, Мефодий обнаружил, что это вызывает жгучую боль, а раз так, то биться с Варсусом он не сможет. Однако и прекращать бой нельзя. Варсус потребует себе золотые крылья, да и артефакт попытается забрать.

Мефу повезло. На первом-втором этажах ближайшей многоэтажки – той самой, что служила одной из дуэльных вершин, – он обнаружил подсвеченный прожекторами холст

«СКОРО ОТКРЫТИЕ!»

Судя по заляпанному виду этого плаката и по тому, что кто-то уже пририсовал ко всем «О» залихватские рожки, глазки и хвостики, открытие планировалось либо не очень скоро, либо очень давно. Подлетев, Мефодий спатой надрезал холст, стараясь, чтобы след не был заметен, и дальше протискивался вдоль стены. Три витрины были на месте, а вот четвертое окно состояло из одного внутреннего стекла. Наружное почему-то отсутствовало. Прыгая на одной ноге, Мефодий ухитрился спатой вскрыть раму. Магазина, или что там должно было открыться, еще не существовало. Лишь хаотично разбросанные ящики и сломанная мебель, оставшаяся, скорее всего, от предыдущей аренды. От того же периода на колоннах красовалось множество фотографий кошек и собак, а на одной даже уцелел рекламный плакат

«ПАРИКМАХЕРСКАЯ «ПИТОМЕЦ».

Вы мечтаете о кошке?

Мы знаем, как подстричь вашу собаку, чтобы мечта сбылась!»

«Депресняка бы сюда! Интересно, как бы они на нем нажились? Хотя знаю: попытались бы втюхать ему художественную завивку усов, массаж и витаминные инъекции для роста шерсти», – подумал Буслаев. Умирать среди плакатов с кошками казалось ему глупым.

Шипя от боли и балансируя полураскрытыми крыльями и спатой, Мефодий на одной ноге запрыгал по лестнице. Снаружи что-то загрохотало, а за краткое мгновение до грохота, опередив звук, ослепительная голубая вспышка озарила холст «СКОРО ОТКРЫТИЕ!». Мефодий сообразил, что это Варсус избавился наконец от железного колпака. Теперь, конечно, будет его искать – и найдет. Вопрос только во времени.

Морщась от боли, Буслаев опустился на верхнюю ступеньку, расшнуровал ботинок и стащил его с ноги. Носок промок от крови, однако рана оказалась не такой уж ужасной. Входное отверстие было не шире мизинца, а выходное еще меньше. Прикидывая, догадается ли Варсус, что ему удалось его ранить, Мефодий мысленно нашарил в ближайшей аптеке перекись, бинт и пластырь и перетащил их сюда. Видимо, снаружи существовало силовое поле, ограничивающее место дуэли, потому что пузырек с перекисью оказался разогретым, а упаковка бинта потемнела, словно ее пронесли над огнем.

Промыв рану, Мефодий туго забинтовал ее и сверху прихватил бинт пластырем. Возможно, пластырь стоило пустить под низ, потому что кровь продолжала сочиться. Засунув забинтованную ногу в ботинок, Меф зашнуровал его. Осторожно пошевелил пальцами. Проверяя ногу, встал и сделал несколько шагов. Вроде бы ничего, терпеть можно. Слишком рано обрадовавшись, Буслаев притопнул ногой, имитируя быструю атаку с сокращением дистанции. Стоило ему сделать это, как стопу пронзило огненным шилом, и, выронив спату, он упал на бок. Да, идея плохая! Биться с Варсусом на равных он едва ли сможет.

Пастушок был где-то рядом. Его крылатая тень уже дважды падала снаружи на холст, но потом исчезала. Видимо, он кружил над сквером, не догадываясь пока проверять дома.

Не спеша вставать, потому что боль еще не прошла, Мефодий стал выкладывать в ряд все, что у него было. Просто так, без цели, в поисках подсказки. Первой лежала спата, затем кинжал. Замыкала ряд флейта.

Сам не зная зачем, Мефодий взял флейту и, перевернувшись на спину, поднес ее к губам. До этого Дафна дала ему несколько уроков, плюс некоторое время убила на него Шмыгалка, но ей не хватало терпения. Раз десять попросив Мефа повторить что-то простое, что даже самые бестолковые ученики легко повторяли на первом же занятии, Эльза Флора Цахес садилась на корточки, обхватывала виски руками и начинала со стоном раскачиваться, точно у нее заболели разом все зубы.

«Это невероятно! – шептала она. – Невероятно! Он пыхтит во флейту, точно надувает воздушный шар! Может, попросим у Троила трубу? А что? Калибр как у миномета! Вдаришь – мало не покажется!»

«Значит, дуть во флейту не надо? А как же тогда она играет?» – наивно спросил Буслаев.

Шмыгалка перестала раскачиваться, посмотрела на него широко распахнутыми глазами, потом тихо встала и пошла, не оборачиваясь. Ну а с Мефом с того дня стала чаще заниматься Дафна, которая обычно начинала занятие словами «Ну давай просто подышим… нет-нет, флейту не бери… она тебе только мешает…».

И только сейчас, в полутьме бывшей собачьей парикмахерской, Мефодий, пожалуй, впервые не пытался извлечь из флейты никаких звуков. Не надувал ее как шар, и не пыхтел в нее как в трубу. Вообще ничего не добивался от флейты, просто думал о Дафне и о том, что не знает, увидит ли ее когда-нибудь.

Внезапно он услышал нечто похожее на тихий звук флейты и так испугался этого, что оторвал флейту от губ. И сразу же звук исчез. Опомнившись, он вновь приложил флейту к губам – и опять она ожила, будто дожидалась этого часа. Ее звучание было тихим, проникновенным и немного грустным, без перехода, впрочем, в крайнюю печаль, ибо на это Мефодий ни в какой момент своей жизни способен не был.

А еще спустя мгновение он увидел на потолке цветные полосы, то вспыхивающие, то гаснущие. Эта была не правильная прилизанная радуга, а какие-то вздрагивающие перетекающие линии. В первые секунды Мефодий никак не связывал их со своей игрой, а потом вдруг вспомнил, что нот семь, и основных цветов тоже семь. Выходит, семь звуков гаммы равно семи цветам спектра? Совпадение? Почему же Дафна никогда не рассказывала ему о том, что цвет связан с музыкой? Быть может, для нее это было слишком очевидно? Или она терпеливо ждала, пока однажды Мефодий дойдет до этого сам, и не хотела ускорять?

Буслаев играл на флейте, не задумываясь, что играет. Не учебные упражнения, а так, наитие какое-то. Слабое звучание флейты то крепло, то обрывалось, то вновь воскресало из небытия, а с ним вместе воскресали и краски. Вскоре на потолке полыхало уже настоящее северное сияние, не имевшее ни формы, ни жестких границ.