Неподвластная времени - Анхела Бесерра

Антекера (позволь называть тебя именем, под которым я тебя узнал), я очень болен, по правде сказать, мне осталось жить не больше двух месяцев. Перед смертью я хочу поручить тебе два бесценных сокровища.

Когда мой отец узнал, что я нашел тело Сиенны, ему ничего не оставалось, кроме как рассказать мне всю правду. Сама мысль о том, что в его доме лежит мертвая девушка, приводила отца в ужас; он не мог понять, почему бедняжку нельзя предать земле. И все же отец чтил семейную традицию и хранил реликвию в туннеле, выкопанном его отцом, моим дедом; в том самом месте, которое мы с тобой тогда обнаружили.

Перед смертью он поручил заботу о Сиенне мне. Но Святая была слишком прекрасна, чтобы держать ее под землей. Я переделал шкаф так, чтобы ее можно было прятать в нем и доставать, когда мне захочется.

Все эти годы не было ни дня, чтобы я не полюбовался на нее хоть немного. Ее красота и по сию пору вдохновляет меня.

Я начал ходить на тайные собрания Арс Амантис (как ты мне советовал, помнишь?), скрываясь под плащом; ты найдешь его в чемодане, который я посылаю тебе вместе с письмом. Еще в нем есть карта, с помощью которой ты найдешь место собраний, и статья об истории ордена из одного старого журнала. Статья называется "Арс Амантис существует", в ней содержится немало любопытных и вполне достоверных фактов, которые помогут тебе разобраться, что к чему. Но не обольщайся: сборище в парижских катакомбах имеет мало общего с могущественным орденом, на изучение которого я потратил столько лет. Цели у них благие, но зависть и ненависть все портят.

Ты обязательно должен пойти. Смотри, слушай и будь осторожен. Арс Амантис все это время искали свою реликвию, но нынешние ее недостойны. Пусть Святая остается в зеленом доме, под твоей защитой.

Женился я поздно; жена, художница, как и я, отлично меня понимала и целиком посвятила себя заботе о Сиенне, ставшей для нас кем-то вроде члена семьи.

Ты спросишь, зачем я тебе все это рассказываю. Дело в том, что год назад у меня родилась дочь. Представляешь? У меня, превыше всего ценившего свободу... Прелестная девочка, которую я обожаю и которую, к сожалению, не смогу вырастить. Моя маленькая Мазарин. Только это меня печалит. Я не смогу обнимать ее и качать на руках. Она не узнает, каким я был и как сильно ее любил. Не я открою ей красоту нашего мира, не я вложу в ее ручку карандаш, чтобы она его запечатлела. Мы не будем творить вместе, не будем играть в счастливую семью.

По правде говоря, я никогда не думал, что проживу так мало. Смерть совсем близко, на меня уже легла ее тень, но мне совсем не страшно. Человеку, который вот-вот уйдет в мир иной, в этом мире нужно поразительно мало. Знаешь, Антекера? Близость смерти превращает нас всех в рыбаков. Когда боль немного стихает, я вылавливаю былое из озера своей памяти. Жизнь — бесконечное движение, цель маячит на горизонте, но нам к ней никогда не приблизиться.

Я не сомневаюсь, что моя жена будет для Мазарин прекрасной матерью, но, если и с ней что-нибудь случится, прошу тебя, позаботься о моей девочке. Ты — единственный человек, которому я готов ее доверить. Мне жаль, Антекера, очень жаль, поверь.

Я вручаю тебе то, чем в этой жизни больше всего дорожил: свою дочь и тайны прошлого, запертые в стеклянном саркофаге: Сиенну.

Умоляю, не бросай их. Я и на том свете буду тебе признателен.

С наилучшими пожеланиями тебе, твоей жене и сыну.

Прощай, друг мой.

Раймон Кавалье

Мазарин долго молчала, пытаясь справиться с потрясением. Она будто услышала голос отца, которого совсем не знала и по которому скучала до сих пор. Разве можно так сильно любить того, кого совсем не помнила? Почему все это должно было произойти именно с ней?

Теперь все стало ясно. Она унаследовала любовь к Кадису от отца. Все началось одним прекрасным вечером, когда шестнадцатилетняя Мазарин полезла в ящик за мелками и наткнулась на статью о создателе Дерзновенного Дуализма. Отец и Кадис были друзьями! Вот почему, когда она позвонила художнику и попросила разрешения прийти в его мастерскую, он так легко на это согласился. Слишком легко. Сколько всего он мог бы рассказать ей об отце! Проклятье! Почему он молчал?

Отчего она даже теперь продолжает безумно любить Кадиса?.. Как унять невыносимую боль утраты? Слезы Мазарин падали на пожелтевшие листки. Она оплакивала отца и Кадиса... Две любви соединились. И боль стала вдвое сильнее. Существует ли предел любви? Где ее граница? Кто скажет? Нужно избавиться от этой ноши, выстоять в битве с самой собой; выпустить из клетки птицу-тоску. Открыть двери... Сделать так, чтобы время потекло по-прежнему. Отец и Кадис, заколдованный круг, две раны, две боли. Мазарин ничего не понимала.

Сара обняла девушку.

— В жизни много вещей, которые невозможно понять... Не терзай себя, милая. Мы все время учимся, всю жизнь; смерть — это тоже урок. Последний и самый важный. Не бойся ошибаться. Ведь ты жива, а значит, все еще можно исправить. Это великий дар, понимаешь? Мало кто способен оценить его по достоинству. Ты не одна, Мазарин. И никогда не будешь одна.

108

Мазарин и Аркадиус условились встретиться около дома семьдесят пять на улице Галанд. Антиквар ждал на углу, держа в руках драгоценный ларец. Дом выглядел по-новому. Закатные лучи окрасили охрой брусчатку тротуара, прежде покрытого лавандой.

— Ты готова? — спросил старик.

— Что вы, Аркадиус, разве можно подготовиться к таким вещам. Я не знаю, что почувствую, когда войду.

Они рука об руку дошли до подъезда. Ступив за порог, Мазарин поняла, что дом очень изменился... Или, возможно, это она сама изменилась. В двадцать четыре года она чувствовала себя совсем взрослой; любовь сделала ее мудрее и печальней.

— Вы принесли цветы, — прошептала девушка, указав на нежно-сиреневый букет, украшавший стол.

— Лаванда... из Прованса; по крайней мере, так сказали в цветочной лавке.

Мазарин ответила ему благодарной улыбкой.

— Ключ у тебя? — спросил старик.

— Подождите. — Мазарин бросила сумку на стул и пошла к дверям, продолжая говорить на ходу: — Я долго хранила его под подушкой, а потом нашла более подходящее место. Я сразу подумала, что это не простой ключик, раз он был в руках у Сиенны.

Мазарин медленно поднялась по лестнице; навстречу ей слетались воспоминания. Сама того не желая, она сразу направилась в комнату Святой. Там ничего не изменилось. Девушка открыла шкаф, на мгновение вообразив, что увидит Сиенну, но за дубовыми створками было пусто. При виде старого убежища сердце Мазарин на секунду остановилось.

— Мазарин... Все в порядке?

— Я сейчас.

Коллаж, в котором был спрятан ключ, висел в спальне. Рядом с портретом Кадиса. Живописец по-прежнему улыбался с фотографии, но в глубине его взгляда девушке почудились затаенные слезы. Она услышала знакомый звучный голос: "Запомни, малышка, настоящий художник не умирает. Его душа остается с нами навсегда..." Жизнь Кадиса продолжалась... Не только в его картинах.

Через несколько минут Мазарин спустилась на первый этаж, сжимая в руке ключ.

— Мне пришлось отчистить его от засохшей краски, — объяснила она.

Антиквар внимательно осмотрел ключ.

— Тот самый символ. — Он указал на крошечное клеймо на одном из зубчиков.

Аркадиус вставил ключ в замочную скважину и попытался повернуть, но ларец не поддался.

— Наверное, это не тот ключ, — предположила Мазарин.

— Должен быть тот; он идеально подходит к замку.

Старик вытащил ключ и попробовал снова вставить.

— Дай, я, — попросила Мазарин, когда у него снова ничего не вышло.

Мазарин принялась изучать ларец. Он был образцом тончайшей ювелирной работы. Кованую крышку украшал большой рубин, похожий на каплю крови, под ним виднелась надпись: "No dormatz plus, suau vos ressidatz". He спи, пробудись не спеша.

Эти слова показались девушке знакомыми... Подумав с минуту, она вспомнила окситанскую песню, которую пела когда-то под аккомпанемент мандоры... Ларец просто спал. Его надо было разбудить, осторожно, потихоньку. Знать бы еще как!.. Наверное, нужно действовать аккуратно и медленно. В конце концов ларец откроется сам собой.

Мазарин сосчитала зубчики на ключе: их было шесть. Она вставила в скважину первый из них и осторожно повернула. Изнутри послышался краткий мелодичный звук. Девушка просунула ключ немного дальше и снова повернула; ларец отозвался более высокой нотой. Шесть слов, шесть поворотов. С последним поворотом должна прозвучать последняя, седьмая нота. В голове у Мазарин звучала окситанская песенка. Замок постепенно поддавался.