Изгнанная из рая - Даниэла Стил

Джон не отвечал, и Габриэла посмотрела на него в упор.

— Я задала тебе вопрос… Он неловко пошевелился.

— Я… не помню точно, что я тогда чувствовал. Ты была очаровательным ребенком. Должно быть, я все-таки любил тебя. Но мой брак с Элоизой оказался неудачным. Больше того, это была катастрофа. И ты была символом этой катастрофы.

— Скорее уж жертвой…

— Мы все были в той или иной степени жертвами, — печально сказал Джон.

— Но, в отличие от меня, ты ни разу не оказывался в больнице… — Габриэле уже расхотелось плакать. Наоборот, она стремилась уязвить его, хотя и понимала, что это не правильно. Но сейчас она добивалась правды, всей правды.

— Я знаю, — согласился он. — Теперь ты, наверное, ненавидишь нас за это. Я говорил ей, но… В гневе Элоиза уже не могла сдержать себя.

— Но почему она ненавидела меня так сильно? Что я ей сделала? — Вот и прозвучали эти слова, мучившие Габриэлу столько лет. Вот она и произнесла их вслух.

Джон Харрисон вздохнул и откинулся на спинку кресла. Лицо его выглядело усталым, словно он вдруг разом постарел на все те полтора десятка лет, что они не виделись.

— Элоиза ревновала меня к тебе, ревновала с самого начала, когда ты только родилась. Наверное, в ней было что-то, что мешало ей стать нормальной матерью. А может, напротив, чего-то не хватало… Когда я женился на ней, я этого не заметил, хотя, наверное, должен был…

И в нем самом недоставало главного, чтобы быть отцом, чтобы быть просто человеком.

— Ну что, Габриэла, я ответил на все твои вопросы? — неожиданно сказал Джон, спеша поскорее отделаться от нее.

— Да, на все, — произнесла Габриэла грустно, ибо ей было ясно, что на главные вопросы она, наверное, уже никогда не найдет ответов. Прав был Питер, который предсказал, что все ответы на вопросы были внутри ее самой. Просто прежде Габриэла бежала этого знания, и только сейчас она набралась мужества, чтобы посмотреть истине в лицо.

Джон Харрисон встал и посмотрел на Габриэлу. Он так и не вышел из-за стола, не потянулся к ней навстречу, чтобы обнять или хотя бы прикоснуться к собственной дочери. Наоборот, Джон старался держаться как можно дальше от нее, и Габриэла мельком удивилась тому, что ей от этого по-прежнему больно.

— Спасибо, что зашла, — сказал Джон Харрисон, давая понять, что аудиенция закончена. С этими словами он нажал на столе какую-то кнопку, и в дверях бесшумно возникла секретарша. Габриэла поняла, что пора уходить, и тоже встала.

— Спасибо, — сказала и она. Ей не хотелось ни назвать его «папой», ни целовать. Человек, которого она помнила как своего отца, был достаточно плохим, но тот, который стоял сейчас перед нею, был тенью человека. Джон Харрисон перестал быть ее отцом. Он отрекся от нее четырнадцать лет назад, но Габриэла помнила его. Теперь отец, которого она когда-то любила, перестал существовать.

И все же, выходя из кабинета, Габриэла на мгновение задержалась на пороге и оглянулась, стараясь получше запомнить его лицо. Потом, так и не сказав ни слова, она решительно шагнула вперед и исчезла за поворотом коридора. Ей действительно больше нечего было ему сказать.

Как только секретарша закрыла за Габриэлой дверь, Джон Харрисон снова сел и сморщился так, словно у него вдруг мучительно разболелись зубы. Визит дочери живо напомнил ему прошлое со всеми его кошмарами. Да, Габриэла выросла очень красивой, но Джон не чувствовал к ней ровным счетом ничего. Он уже давно решил, что Габриэла для него не существует, и менять в этом что-либо он не хотел. Да это, наверное, было просто невозможно.

И, чтобы не думать о Габриэле и не вспоминать ее взгляда, который по-прежнему жег его словно раскаленное железо, Джон Харрисон открыл бар, налил полбокала виски и, отвернувшись к окну, медленно выпил его, глядя на расстилавшуюся за стеклом панораму большого города.

Глава 13

Габриэла после этой малоприятной встречи отправилась на Пятую авеню, где была билетная касса, и купила билет на завтрашний рейс до Сан-Франциско. Обратно в пансион она пошла пешком и всю дорогу вспоминала свой разговор с отцом. В душе у нее остался неприятный осадок, но, несмотря на это, Габриэла испытывала что-то похожее на облегчение. Теперь она убедилась, что все ее детские неприятности происходили вовсе не от того, что она сама была непослушной или испорченной. Просто ей не повезло с родителями. В них обоих был какой-то необъяснимый изъян. И единственное, о чем Габриэла жалела, это о том, что понимать это она начинала только сейчас.

Отец… Когда-то она любила его и писала о нем рассказы и сказки, но он оказался пустым, никчемным, равнодушным и трусливым.

Но в одном Джон Харрисон был, безусловно, прав. Сейчас было слишком поздно что-либо менять. Пятнадцать лет она тосковала о нем, мечтала и тешила себя надеждой, что когда-нибудь папа отыщет ее и заберет к себе, но теперь ей открылось, что все это время он, оказывается, прекрасно знал, где она. Знал и, живя в десяти минутах езды от монастыря, не предпринял ничего, чтобы увидеться с ней. Отец не любил ее и не нуждался в ней — в этом не могло быть никаких сомнений. И хотя сознавать это Габриэле было больно, но в то же самое время это знание освободило ее. Она чувствовала себя так, словно ее отец умер пятнадцать лет назад. Или, если быть точной, все эти пятнадцать лет он считался без вести пропавшим, но теперь она нашла тело и могла со спокойной совестью предать его земле.

Габриэла вернулась в пансион и узнала, что ей звонил Питер. Она сразу же перезвонила ему в больницу и рассказала о своей встрече с отцом.

— Ну что, теперь тебе лучше? — с беспокойством спросил Питер.

— Немного, — честно ответила она. Ей все еще было горько от того, что отец не захотел ни обнять, ни поцеловать ее, но этого, наверное, и следовало ожидать. Сейчас она припоминала, что и в детстве он никогда не ласкал ее. Единственный раз, когда Джон был почти нежен с ней, это в ночь накануне его ухода, но теперь Габриэла знала, что он скорее всего терзался сознанием своей вины и пытался таким образом успокоить свою совесть.

— Ты был прав в одном, — сказала она Питеру. — Теперь я тоже понимаю, что некоторые ответы есть во мне самой. Просто раньше я этого не знала.

Она надеялась, что Питера обрадуют эти слова, и действительно, он вздохнул с облегчением. Ее желание вернуться в собственное прошлое, чтобы разобраться в нем, изрядно беспокоило его. В первую очередь потому, что это могло оказаться весьма неприятным и болезненным для нее самой. Габриэлу скорее всего ожидало очень много горьких разочарований, и одно из них она, похоже, уже испытала. Впрочем, Габриэла не чувствует себя обиженной и уязвленной. И слава богу.