Скопа Московская - Борис Владимирович Сапожников

— А теперь ступайте отдыхать с дороги, — велел я им с братом, чтобы сгладить неловкость, возникшую после перепалки и взаимного недоверия. — Завтра нам вместе с пекло шагать.

Бутурлины вместе с остальными детьми боярскими отправились в стан. Хованский, снова отвечавший за него, ушёл, чтобы выделить им место для палаток и костров. Хотя вряд ли у многих из них есть палатки, скорее всего, спят на кошмах, укрывшись плащами и подложив под голову седло. А ведь август уже и не так чтобы тепло по ночам, не смотри что лето. Крепкие всё же люди были в те времена, ну кто выживал, конечно. Не крепкие здоровьем, видимо, умирали в младенчестве или раннем детстве, причём это касается не только крестьян и прочих «чёрных людей», но и вполне привилегированных сословий, вроде аристократии. Я, к примеру, тоже на кошме сплю, и всего разницы, что в шатре да под парой шкур поверх плаща. Но под утро бывало замерзал зверски, и ни разу ни чихнул ни засопливел, вот какое отменное здоровье досталось мне в наследство вместе с могучим телом князя Скопина-Шуйского.

Я навестил на позициях воеводу Валуева, который вместе с Паулиновым азартно обсуждали грядущий обстрел.

— Сегодня штурма не будет, — сообщил я им.

Воеводе, конечно, немного неуместно вот так разгуливать и самому всё всем говорить. Для этого есть дворяне-завоеводчики[1], которые в бою охраняют меня, как это делал покойный Матвей Болшев сотоварищи, а кроме того выполняют обязанности вестовых и порученцев. Но мне не хотелось сидеть в шатре до завтра, и я решил проверить позиции, а заодно и переговорить с нашими артиллеристами.

— Скажи-ка мне, Слава, — обратился я к Паулинову. Называть по имени человека, который был настолько старше меня, оказалось сложновато, однако выбора не было — между нами в местническом ранге лежала настоящая пропасть, — довольно ли у нас огненного припаса для пушек?

— Нам Смоленск не штурмовать, — пожал плечами в ответ старый канонир, — а для полевого боя так и с избытком.

— Тогда задайте ляхам в крепости хорошую трёпку, — приказал я. — Пороха и ядер не жалеть. Палить до обеда, а если сочтёте, что припас ещё есть, так и после. Но чтобы осталось на завтра, перед штурмом им душу помогать.

— Это мы запросто, — буквально расцвёл Паулинов, — это мы с дорогой душой. Это мы завсегда готовы.

Что он любил больше всего, так это палить из своих разлюбезных пушек, и то, что с нами не было орудий большого государева наряда — проломных бомбард, которые могут разнести стены Дорогобужа по кирпичику, его совершенно не смущало.

[1] Завоеводчик — товарищ, помощник воеводы, подручный воеводы; в старину в русских войсках то же, что в наше время адъютант

* * *

Когда в осадный лагерь под Смоленск примчался гонец от ротмистра Нелюбовича, занимавшего Дорогобуж, с вестью о том, что город осаждён московитской армией, которой несть числа, король сразу же созвал военный совет. Всех влиятельных магнатов, из тех, кто сопровождали его в затянувшемся походе, звать не стал, ограничившись Сапегой и Жолкевским. Эти двое, по ему мнению, должны были уравновесить друг друга и помочь ему принять наилучшее решение.

Желавший оправдаться за прошлую неудачу Жолкевский, конечно же, высказался за то, чтобы нанести упреждающий удар.

— Московиты сели в осаду, — сказал он, — но она вряд ли продлится долго. Дорогобуж сто лет назад, говорят, был хорошим укреплением, пока его не сжёг Станислав Кишка, а с тех он столько раз переходил из рук в руки, что его толком не успевали укрепить. Да и сил у Нелюбовича недостаточно для осады. Но пока они сидят там, можно успеть пройти и ударить, прежде чем Дорогобуж падёт.

— Желаешь снова взять гусар? — спросил у него король.

Жолкевский понимал, что тот готовит ему ловушку, однако не стал уклоняться, и высказался прямо:

— Да, — заявил он. — Взять гусар и нанести удар такой, чтобы московиты не оправились уже.

— Пан гетман польный, при всём моём уважении, — велеречиво, как и привык, выдал Сапега, — должен напомнить вам, что вы уже пытались подобный манёвр совершить, и defectum[1] это обернулось.

— После этого defectum московиты несколько недель торчали в Царёвом Займище, ждали подкреплений, — возразил Жолкевский. — И после proelium[2] под Клушино, который вы мне, пан великий канцлер литовский, припоминаете, у московитов конницы не осталось вовсе.

— Разведчики и шпионы в войске московитов докладывают, — резонно заметил Сапега, — что молодой воевода, князь Скопин-Шуйский, разумно распорядился этим временем. Он продолжает вооружать и обучать солдат обращаться с длинными пиками на голландский манер. И учителя у него весьма хорошие.

— Мы, позвольте теперь вам напомнить, пан великий канцлер литовский, — не без ехидства заметил Жолкевский, — били тех учителей при Вейсенштейне, Везеберге и Кирхгольме, причём при Вейсенштейне[3] дважды. Московитская пехота полное дерьмо, уж простите за некуртуазный слог, и воевать умеет только из-за укреплений и рогаток. Что недавняя битва при Клушино и показала. Не будь у нас на пути того проклятого Господом плетня, мои гусары смели бы московитские и шведские порядки.

— Но если вам, пан гетман, в тот раз плетень помешал, — покачал головой Сапега, — то нынче и начинать не стоит. Вы вместе со мной доклады читали, что московиты подобно кротам всю округу Дорогобужа перерыли и укрепились весьма хорошо как для отражения вылазок, так и для нападения извне.

— Ещё одна битва истощит их, — пытался стоять на своём Жолкевский, но его перебил сам король.

— Как и нас, — сказал он. — Defectum твой, гетман, при Клушино обошёлся моей армии дороже, нежели кажется. В хоругвях Зборовского смута, многие офицеры и товарищи покинули лагерь, а оставшиеся образовали конфедерацию и решили воевать по-своему, не подчиняясь мне и вам, пан гетман польный и пан великий канцлер литовский. Вы не сумели унять смутьянов и теперь пойдут ли они к Дорогобужу или нет неизвестно. Глядя на них и остальные полковники с ротмистрами могут конфедерацию объявить, а там и до рокоша недалеко. Новый Зебжидовский[4] быстро отыщется, дурное дело нехитрое.

Рокош в королевском лагере означал бы конец осаде, и даже если Сапега с Жолкевским были против похода на Москву, оба не посмели ничего сказать по этому поводу.

— К тому же этот казацкий ротмистр уже смеет именовать себя старостой дорогобужский, — добавил король, — а это просто неслыханная наглость! Передайте с гонцом Нелюбовичу, чтобы тянул время, — приказал король секретарю, который тут же принялся записывать, — выдвигал условия сдачи, торговался с московитами. А после уходил к нам, желательно, с оружием и пушками. Аuxilium[5] оказать ему у нас возможности не имеется.

Тем же вечером