Из глубины - Брайан Ламли

И она умчалась прочь, разрезая тьму огнем фар. Обозвав себя дураком, а Сару еще большей дурой, ведь она искренне верила во всю эту чушь, я налил себе стакан виски, потом второй, за ним третий...

Прикончив добрых полбутылки виски за неприлично короткое время, я оказался слишком пьяным для того, чтобы думать — состояние, которого я не испытывал со времен юношеских разочарований в любви. И тогда я выбросил все случившееся из головы. Я собирался решить все проблемы утром. Спотыкаясь, я закрыл окна и рухнул на кровать.

Некоторое время темнота успокаивала, потом комната начала кружиться, напомнив мне о том, сколько я выпил. К счастью, меня не тошнило, но события прошедшего дня были такими, что я вряд ли мог надеяться спокойно заснуть. Помню, что снова обозвал себя дураком, прежде чем провалиться в сон...

И, разумеется, меня посетили сновидения.

Это был тот же сон, что и в прошлый раз. Сначала тихий шум воды, постепенно превращающийся в шторм, в бурю... Ощущение бесчисленных тысячелетий, проходящих в хаосе первозданного океана; геологических эпох, сжатых в минуты; и замогильные звуки нечеловеческих молитв — голоса почитателей чудовищного культа, рокочущие на фоне неистовствующей бури. Потом меня снова подхватил бушующий прибой, швыряя, точно куклу, с одного гребня волны на другой и бешено вращая в стеклянных воронках головокружительных водоворотов.

В этот миг, точно так же, как и в прошлом моем сне неделю назад, я проснулся. Однако грохот волн и шипение летящей водяной пыли не стихали. На миг я решил, что все еще сплю; потом, выбравшись из кровати, на подкашивающихся ногах я проковылял в кабинет и уселся за стол.

Там рев бури слышался еще громче, как будто неистовствующие воды обрушивались на самое подножье утесов под домом. Я решил, что начался прилив, и море, должно быть, совершенно разбушевалось. На часах было 3:15 — совершенно неподходящий час для того, чтобы проснуться и мучиться похмельем в разгар шторма. Я проспал всего час или два.

Я неуверенно подошел к балконной двери и повернул ручку, подперев дверь плечом, чтобы бешеный ветер не распахнул ее. Но мои усилия оказались совершенно напрасными, потому что когда я аккуратно открыл дверь внутрь и вышел на балкон, рев моря стих и мгновенно прекратился вообще, и моим глазам открылся невероятно тихий пейзаж!

Я не поверил своим глазам. Близкое и одновременно далекое море, плоское и серебристое в ясном свете луны; песчаная рябь берега, уходящего вдаль под ночным небом, по которому, полупрозрачные и зловеще молчаливые, медленно плыли разорванные клочья облаков... А где же буря?

Значит, буря существовала лишь в моем воображении, эхом доносясь из закоулков моего разума в мир яви через переходную фазу между сном и бодрствованием. Я не пробудился полностью, пусть даже и встал с кровати, чтобы пойти в кабинет, и только холодный ночной воздух на балконе привел меня в чувство.

Всему виной было виски. Разумеется, одно лишь виски. Оно могло оказаться единственным разумным объяснением. Но, на фоне событий последних суток, несмотря на все рационалистические объяснения, вызванный алкоголем кошмар потряс меня до глубины души. Дрожа всем телом, я вернулся в дом и начал механически закрывать дверь, когда меня настигла ужасающая мысль. А что если какое-нибудь заболевание начиналось с этих симптомов? С безумных фантазий и галлюцинаций? С обмороков и приступов головокружения? При каких заболеваниях слух у жертвы становится настолько острым, что она в конце концов умирала или сходила с ума от воздействия воображаемых или кажущихся звуков? Или это просто какая-то теория, о которой я где-то читал или слышал? Тогда я впервые испугался.

Испугался настолько, что не смог уснуть. Вместо этого я до утра бродил по дому, включая свет в одной комнате за другой. К рассвету я окончательно извелся, перебирая в уме все, что произошло с тех пор, как в мои руки попала таинственная раковина.

Именно тогда мне вспомнилось, что Сара что-то говорила о докторе... что-то, связанное с моим состоянием: что я был близок к нервному истощению. Ладно, допустим, но, откровенно говоря, из всего, что я узнал, только это имело хоть какой-то смысл. Нервное истощение? Еще немножко, и я вполне могу считать себя кандидатом в местную психушку.

Психушку?

Я нахмурился, пытаясь ухватить ускользающую мысль. Психушка!

А не может ли быть, что этот клуб на берегу что-то вроде санатория? Теперь, когда яркие языки рассвета уже лизали небо, а ночные страхи начали рассеиваться вместе с алкогольной депрессией, мне стало казаться, что я как никогда близок к истине.

Возможно ли, что этот клуб вовсе не клуб, а убежище от реального мира, слишком сурового для психики некоторых людей — некоторых исключительно богатых людей — чьи «странности» завели их слишком далеко? Если так, то в этом месте должен находиться медицинский персонал... Вот откуда взялся доктор, который позаботился обо мне, когда мне стало плохо.

Чем больше я раздумывал об этом в ясном свете дня, тем моя теория казалась мне все более логичной — кусочки головоломки вставали на свое место. Убежище располагалось в безлюдном месте, как и следовало ожидать. Его «обитатели», очевидно, были владельцами и участвовали в управлении, но в то же время персонал, вне всякого сомнения, высококвалифицированный и хорошо оплачиваемый, всегда находился где-то рядом, чтобы обеспечить безопасность своих подопечных и нанимателей.

Каким же боном в эту гипотетическую схему, которую я сооружал, вписывалась Сара Бишоп? Подумав о ее отце и о том, что я видел, я еще больше убедился в том, что нахожусь на правильном пути. На самом деле Бишопы вписываются в эту схему лучше некуда. Случай пожилого джентльмена выглядел явно запущенным, и, вне всякого сомнения, осложненным тяжелым физическим заболеванием. К тому же его психическая болезнь оказалась наследственной. Сара тоже, бесспорно, страдала теми же бредовыми идеями, которые овладели ее отцом. Она разделяла его ненормальное мировоззрение.

Что же касается Дэвида Семпла, то разве мой старый приятель Иен Карлинг не предупреждал меня, что Семпл «странный малый», пусть и в своем роде неплохой? По собственному его признанию, этот человек был коллекционером всевозможных книг о сверхъестественном и удивительном, специализировавшимся на фолиантах об оккультном и эзотерическом. Те книги, которые он показывал мне, выглядели довольно странно.

Более того, как это часто бывает с психически ненормальными людьми, Семпл безо всякого промедления обратил мое внимание на гораздо более плачевное состояние Бишопа, на тот факт, что старик «не в себе» и что причиной тому его «возраст и болезнь». Но я знал, что мистеру Бишопу всего лишь шестьдесят семь лет, а это совершенно не тот возраст, в котором наступает и берет свою ужасную дань дряхлость...