Частное расследование - Фридрих Незнанский

5. Неясно, зачем Грамов раскопал могилы своей жены, Оли и Коленьки. Да, это сделал Грамов, без сомнения. Ведь я-то этого не делал, и «археологи» здесь ни при чем. А ЦКК вообще о том ни звука. Могилы же были разорены до гибели Невельского, и, следовательно, если бы «смежники» сделали это, то Невельский в своих «летописях» о том не умолчал бы.

6. В чем смысл послания Марины относительно «архива» Грамова? Из «летописей» следует, что ГБ этот вопрос тоже сильно задел! Почему это было так важно, если МБ, изъяв все же архив, так и не смог с ним ничего поделать? МБ с архивом Грамова как мартышка с очками. Чего тогда вся грамовская команда так волновалась по этому поводу? Да и почему Грамов сам не мог изъять этот архив? Судя по развитию событий, Грамов обладает куда более мощной модификацией психотрона, несомненно! Конечно, он же, например, сумел подавить восемь человек, причем зараз, там, у дендрария. Он смог меня в Киев отправить в бессознательном состоянии… Он может очень многое, что следует из моих собственных впечатлений, да и из «записок Невельского». Что же он не изъял сам свой архив? Что же он не изъял «Витамин С», не выбил его из рук «смежников», не уничтожил? Непонятно.

Об этом, обо. всем его необходимо расспросить при встрече досконально.

Но перед этим надо прочитать все снова, еще раз, подумать. Завтра. Тем паче что завтра вечером Меркулов прилетит на Новый год.

А вот интересно: откуда мог Меркулов, сидя в Ташкенте, знать, насколько это все опасно? Приедет завтра — расспрошу.

Последний день работы — завтра. И только до обеда, до двенадцати. Цель — попытка ответить на поставленные вопросы. Раз Меркулов может многое понять из малого числа фактов, то надо бы и мне освоить этот стиль. Тем более что фактов у меня теперь — вагон!

Третий день работы с материалами прошел у Турецкого, можно сказать, впустую: сколько ни изучал он опять и опять документы, «завещанные» ему Невельским, так и не смог ответить ни на один из поставленных накануне вопросов.

Единственное, что дал ему третий день, так это свободное владение материалом: если накануне он просто прояснил для себя ситуацию, то сегодня, за полдня, он ее закрепил, теперь наступала пора действовать — выходить на Грамова, изымать «Витамин С» из недобросовестных рук.

Так что день, точнее, первая половина дня прошла не без пользы. Больше же сидеть над документами не имело ни малейшего смысла — он и так уже знал их почти наизусть. Тем более если учесть, что после обеда ему все равно бы не дали работать. По указанию свыше приехала кинохроника снимать новое, недавно открытое учреждение, подаренную Федеральным бюро расследований аппаратуру.

Киношники всех поставили на уши, что называется.

Директор кричал: «Документы убрать, работу свернуть!»

Турецкого даже заставили слегка попозировать перед большим, японским видимо, киноагрегатом, с тремя объективами, с цветными индикаторами на жидкокристаллической активной матрице, по полю которой струились разноцветные змеи.

«Господи, как быстро меняется жизнь», — подумал Турецкий, стоя перед объективами этого монстровидного прибора и рассказывая, как хорошо ему, следователю по особо важным делам, работается в этом новом помещении с умными красивыми приборами — мультмедийными компьютерами, автоматизированными каталогизаторами, системами управления базами данных: МУРа, всего МВД, Прокуратуры страны и, будем надеяться, вскоре и Интерпола…

— Постойте, постойте! — задержал его режиссер, видя, что Турецкий, выговорившись, надумал выйти из кадра. — Вы так хорошо и понятно сказали. Последний вопрос, для закрепления впечатления: чего вы хотели бы в будущем?

Режиссер был настойчив, если не сказать нагл, в огромных традиционных черных очках, с американской сигаретой в зубах, дымившейся, несмотря на то что в рабочем зале строжайше запрещалось курить, но кино и ТВ имеют свои законы… Поэтому администратор нового Информационного центра не делал замечаний, а только угодливо крутился, явно стремясь попасть в кадр, что ему решительно не удавалось, так как режиссер огородил пространство перед камерой специально ярко маркированной лентой и, пока Турецкий вещал в объектив, никого и близко не подпускал к этому ограждению…

— Мне в будущем хотелось бы, — сказал Турецкий, — иметь оперативный доступ к законодательной базе не только России, но и любой другой страны… Возникают ведь ситуации такие, особенно когда сталкиваешься с иностранцами… Возникают разные точки зрения на происшествие… С точки зрения француза, например, это преступление, а с нашей точки зрения — нет!

— Понятно, понятно, хватит! — остановил его режиссер. — Достаточно. Довольно.

— А почему у вас, хотел спросить, так много объективов? — поинтересовался Турецкий.

— Параллельная съемка: на обычный «Кодак» и на видео. Чтобы монтировать проще. Монтируешь видеоматериал с помощью электроники и компьютера, а затем, как смонтируешь уже, специальный автомат в точности так же монтирует й целлулоидную пленку. При такой технологии исключается монтажница. Все делает сам режиссер.

— А это что за цветные змеи здесь, на индикаторе?

— Это цветоразложение по плоскостям, — объяснил оператор, тоже, кстати, носивший темные очки: видно подражая режиссеру.

— Спасибо, — поблагодарил Турецкий и, подхватив свой кофр, пошел восвояси.

Объяснение режиссера его удовлетворило, а оператора — нет.

«Сам, видно, толком не знает», — подумал Турецкий, выходя из здания центра.

Дневной свет его ослепил.

«Долго стоял под прожекторами этими, киношными…» — подумал он и потер глаза.

Резь в глазах если и не прошла, то заметно ослабла.

Не успел Василий Васильевич Кассарин-младший снять свои режиссерские черные очки и отдать приказ паковать «Витамин С» в транспортировочное состояние, как в голову ему вдруг пришла внезапная мысль: чемодан!

Чемодан Турецкого!

Что в нем?!

Наверняка архив Невельского, что же еще!

Ах он идиот! Стоял под носом у него! Зомбировался! А чемоданчик, чемодан!

В погоню тут же! Нет, нельзя!

Сначала убрать психотрон. Отвезти на Лубянку. Заскла-дировать. Супернадежно. Не ввязываться ни в какие гонки с психотроном на руках. Здесь может быть ловушка. Хитрая подстава.

— Моссальский! Прохоров! Ко мне! — Кассарин даже забыл на секунду, где он находится. — Работайте, работайте, — кивнул он, уже спохватившись, спокойно Чудных, отвинчивающему излучатель «Витамина С» от штатива.

— Пойдите-ка сюда, в сторонку… — Кассарин отвел Массальского с Прохоровым подальше ОТ администратора центра, продолжавшего питать надежды попасть в программу «Время» или еще куда-нибудь. — Вдогонку. За Турецким. Не выдавать себя. Только следить, куда он с чемоданом. Нам нужен этот чемодан! Не сам Турецкий, — я подчеркиваю, — только чемодан!

— А что же мы его не тут же? В вестибюле-то. Могли же, — растерянно спросил Прохоров.

— Ты мне еще порассуждаешь! — кипя от злобы, пообещал Кассарин.

— Здравствуйте, Сергей Афанасьевич! — вежливо поклонился Турецкий, приветствуя Навроде.

Сопровождающие Турецкого до самого кабинета два охранника и личный секретарь Навроде Гриша бесшумно удалились.

— Рад видеть, Александр Борисыч! Давненько вы, давненько!

— Да вот я все в бегах.

— Да, вижу: с чемоданчиком.

— А чемоданчик я вам привез: отдать на сохранение.

— На «сохранение» — это когда беременных женщин в больницу кладут.

— Простите, я имел в виду лишь сохранить. В надежном месте. Если можно. Сохранить.

— Я думаю, что это Можно. Хе-хе-хе…

— Простите, я оговорился просто.

— Да, надо за своим, за русским языком следить попристальнее. Ведь часто получается, что вся твоя судьба — где? А в языке твоем — вот где!

— Согласен. Часто получается, — Турецкий не знал, что бы такое сказать. — А ваша как жизнь, Сергей Афанасьевич?

— А что моя жизнь? Моя жизнь прекрасна и удивительна.

— М-м-м… Как моя, стало быть.

— Ну, вы-то вообще, семейный человек, как иначе?

— Да у меня жена погибла, если вы не слышали.

— О, ужас какой! Извините великодушно. Жена погибла. Это крах. Да, просто катастрофа для мужчины. Одно лишь, право, утешение, глупое, конечно: она одна погибла?

— Нет. То-то и страшно, что вместе с девочкой, с падчерицей моей. Погибли обе!

— Да я спросил-то не про падчерицу, а про жену. Погибли обе?

— То есть?!

— Что «то есть»? То, что я спросил. У вас со слухом все в порядке?

— Пока не жалуюсь.

— А с глазами? Мои глаза под вечер шибко устают. Да и у вас, я вижу, красные глаза, зеленые какие-то. Змеиные.

— Да. Только что в кино снимался. Свет такой.

— Ну, если так, тогда пройдет. А что, скажите кстати, в этом чемоданчике? Не тикает там ничего, надеюсь?