Бал кинжалов. Книги 1-2 - Жюльетта Бенцони

нечаянно попала бронзовой фигуркой маркизу в голову, больше я к нему не прикасалась.

— Вы утверждаете, что он был только без сознания, когда вы убежали?

— Да, он был без сознания, но он был жив... И лежал на полу в спальне. Клянусь всемогущим Господом, который сейчас меня слышит!

— Осторожнее с клятвами, клятвопреступничество карается законом! Гораздо лучше было бы чистосердечное признание. Раз вы признались, что нанесли маркизу удар в голову, почему бы вам не признаться и в остальном? Вы ведь знаете, что у нас есть средства, которые заставят вас заговорить!

Лоренца почувствовала, как по спине у нее пробежала ледяная дрожь.

— Знаю... Но я говорю правду и ничего, кроме правды, сказать не могу.

— Посмотрим, посмотрим. Эй, стража!

Два солдата тут же подошли к несчастной Лоренце и повели ее к той самой низенькой дверце, возле которой только что стояли. За дверцей оказалась лестница и вела она в темноту. Бедняжка, догадываясь, что ее там ожидает, невольно остановилась на пороге, не желая переступать его. Но что она могла поделать своими слабыми силами с двумя сильными мужчинами? Они подтолкнули ее и свели вниз. Лоренца оказалась в каменном мешке. Тьму его освещал сочащийся сверху из узкой щели слабый свет, несколько горящих факелов и красноватое пламя печки, сделанной в углублении стены и прикрытой решеткой, сквозь которую были просунуты всевозможные железные инструменты: длинные пруты, щипцы и клещи. От одного взгляда на них Лоренца покрылась холодным потом. Она поняла, что погибла. Как не признаться в самых страшных преступлениях, если истину будут у тебя вырывать раскаленными клещами?

Кроме печки Лоренца увидела еще и большое колесо с шипами, и тяжелую доску между двумя лебедками, к которым тянулись веревки, чтобы вытягивать руки и ноги несчастной жертвы. Увидела она и каменную скамью, покрытую тонким кожаным матрасом, на котором бурели подозрительные пятна, а рядом со скамьей стояли ведра с водой и разной величины воронки. Два молодца в красной одежде и масках, скрестив на груди мускулистые руки, дожидались распоряжений. Одному из них и передали несчастную девушку, он раздел ее донага, уложил на кожаный матрас и принялся привязывать руки и ноги.

— Мы начнем с допроса с помощью воды, — сообщил прокурор, — это не так болезненно и следов никаких не остается.

В это время в подземелье спустились судьи. Жан д'Омон подошел к несчастной, наклонился к ней и приказал:

— Посветите мне!

Один из заплечных дел мастеров поднес факел поближе. Прево, нахмурив брови, сказал:

— Эта женщина сказала правду, утверждая, что была жестоко избита кнутом. Следы хлыста видны до сих пор. Посмотрите — здесь, здесь и там тоже...

Не прикасаясь, его рука указывала на живот, бедра, руки. Другие судьи, подойдя, тоже наклонились, рассматривая рубцы.

— Однако свидетель, который присутствовал при происходящем и которого мы выслушали, не упоминал ни о чем подобном, — заявил один.

— Вполне возможно, что побои были нанесены не рукой супруга, — высказал предположение второй.

— Возможно, и так, но они были нанесены в ту самую ночь, о чем свидетельствует то, что они еще не вполне зажили, — веско произнес прево. — Этого достаточно, чтобы отложить допрос. Мы вернемся к нему после очной ставки со свидетелем, если понадобится. Развяжите ее и отведите в камеру.

Пыткой для Лоренцы был стыд — ее раздели грубые мужские руки, на ее обнаженное тело смотрели мужчины... Как только ее развязали, она поспешно стала надевать на себя рубашку, но у нее так дрожали руки, что она никак не могла попасть в рукава. Еще труднее ей было справиться со штанами. Один из палачей, как видно, пожалел ее и помог поскорее прикрыть наготу. Прево, обменявшись несколькими словами со своими помощниками, уже подошел к лестнице, собираясь уходить. Лоренца окликнула его:

— Прошу вас, господин прево!

— Чего вы хотите? — спросил он, обернувшись.

— Я хотела бы попросить позволения переодеться в женскую одежду.

— А где ваша одежда? В особняке де Саррансов, я полагаю?

— Нет. В особняке осталось только мое подвенечное платье. Маркиз распорядился, чтобы в эту первую ночь в доме не было ни моих служанок, ни моих сундуков с вещами. Все должно было быть мне доставлено на следующий день. Мои вещи, я полагаю, по-прежнему в Лувре, в небольших апартаментах, что были отведены мне по соседству с синьорой Кончини. Там должны быть и мои драгоценности.

Прево недовольно поморщился, но все-таки сказал:

— Неужели вам не дали женского платья в том убежище, где вы нашли приют?

— Конечно, дали. Я была одета в очень милое скромное платье, но мне не предоставили возможности взять его с собой, когда взяли под арест. Оно в карете сеньора Джованетти... Я приехала сюда богатой, и вот, что у меня теперь осталось, — с горечью заключила она, оглядев себя.

Если бы Лоренца в этот миг взглянула на господина прево, то уловила бы в его глазах проблеск сострадания, но она была слишком оскорблена в своей женской стыдливости, чтобы смотреть мужчине в глаза.

— Будьте спокойны. Я позабочусь, чтобы вам доставили то, в чем вы нуждаетесь, — пообещал прево.

— Благодарю вас, господин судья, благодарю от всего сердца.

Слабый голосок узницы звучал еле слышно, она говорила бесцветно и без всякого выражения. Жан д'Омон покачал головой, не скрывая жалости к этой несчастной.

— Сегодня больше не будет никаких допросов, — пообещал он. — Отдохните, насколько сможете, и... да поможет вам Бог!

Прево поговорил с ней ласково, и этой малости Лоренце было достаточно, чтобы почувствовать себя более спокойно. Вернувшись к себе в камеру, она вытянулась на тощем тюфяке, поплотнее завернулась в одеяла и заснула... мертвым сном.

Проснулась она глубокой ночью. Тюремщик заходил к ней, но она его не слышала, а он принес ей ужин и простер свое благоволение до того, что оставил ей зажженный фонарь. На табурете лежал еще и сверток с одеждой. Лоренца поспешила съесть суп, он был еще теплым, лотом принялась за хлеб и сыр и выпила капельку вина. Затем она осмотрела одежду, опасаясь, как бы ей не принесли платье какой-нибудь служанки сомнительной чистоты. Но сразу же успокоилась: белье, нижние юбки и платье из темно-зеленого сукна с высоким воротником и белыми манжетами были ее собственными, точно так же, как и чулки, туфли из тонкой кожи и даже перчатки. Может быть, это было не самое элегантное платье ее гардероба,