Игра в Тарот - Алексей Грушевский

А тут ещё настало время передавать власть своему мальчику. Нет, всё прошло блестяще. Ведь вертикаль была отстроена, демократия свёрнута, выборы превращены в откровенный фарс. Всё было как надо. Но, хоть это была ничего не меняющая в их отношениях формальность, он переживал. Нет, он, конечно же, был уверен, убеждён, но… кто знает. Как он переживал, когда первый раз пришёл на «доклад»! И хотя его мальчик сам, первый, отдал ему палку, и покорно лёг на специальную бархатную скамеечку, установленную им, когда он ещё был хозяином этого самого главного в стране кабинета готовый, «любить родину» как прежде, он так и не смог справиться с охватившем его волнением и… сделал больно.

Он никогда не забудет, как плакал его мальчик, и как он рыдал вместе с ним, лаская и целуя его пораненную попку. Как его мальчик просил забрать у него президентский титул, все полномочия, регалии…только бы он не нервничал, не переживал, только бы всё стало как раньше….

И, обнимая его, в слезах, он пообещал тогда ему — сделать его победителем. Настоящим триумфатором, что может дать только настоящая победа. Добытая в огне, омытая кровью, провозглашённая ещё не отошедшими от горячки боя солдатами. Он сделает так, что эти брутальные, пропахшие порохом, потом, чужой и своей кровью, ещё минуту назад смотревшие в глаза смерти, обезумевшие от радости победы головорезы — признают его своим императором. Тем, благодаря кому, они только и смогли победить. Потому, что это он послал их в огонь, это он дал им приказ, который привёл их к триумфу, а значит, как водиться в этом мире с начало времён, именно ему и принадлежит их победа. Они умирали, они убивали — а он пожнёт плоды их подвига. Так устроен этот мир. Только так и обретается настоящая, безоговорочная власть. И надо то для этого, всего лишь, выиграть войну. Маленькую, но настоящую войну.

Он помнил, как загорелись ещё не просохшие от слёз глаза его мальчика. Мальчишки любят солдатиков, только дай им волю поиграть в войнушку. Он знал, как успокоить, как наградить, как поднять ещё выше своего мальчика, чем искупить его слезинки.

Против кого начать войну сомнений не было — давно чесались руки проучить наглого выскочку из маленького соседнего государства. И супругу пора было уесть, показав — какое её кумир ничтожество, и его мальчика сделать победителем, и дела с геополитикой поправить, да и к тому же у маленького государства была горячая точка — не зря же столько лет кормили и вооружали местных сепаратистов. Так что повод можно было очень легко организовать.

Сначала всё шло как по маслу. Сепаратисты устроили масштабную провокацию, а когда в ответ войска наглого выскочки попытались им ответить, вся пропагандистская машина (которую тоже научили — родину любить) дружно завыла о геноциде, истребление целого народа, и понеслось. Тут же ввели войска.

А вот дальше начались трудности. Весь мир осудил вторжение. Напрасно его пропаганда сделала, казалось, всё возможное — как не любила она родину, мировое общественное мнение не удалось изменить. Медленно, но неотвратимо началась постепенная изоляция его режима. Рухнула биржа. Понизилась капитализация. Стремительно стали утекать инвестиции.

Но самое печальное, самое болезненное, самое непереносимое было то, что отказали в участие в «большой десятки», престижнейшем клубе мировых лидеров, побывать на котором полноправным членом так мечтал его мальчик.

Увы, первый раз он не смог сделать то, что пообещал. Тяжело ему было идти на встречу с его мальчиком. Когда он вошёл в кабинет, то сразу понял, как опечален его мальчик. Он не улыбнулся ему, как обычно, свой доверчивой улыбкой, а лишь коротко и сухо кивнул. И его пронзило чувство вины, вины перед его мальчиком, он чуть не заплакал, он каялся, он просил прощения, он готов был встать на колени…

Но его мальчик кротко положил свою руку ему на плечо и проникновенно сказал, как он всегда его учил, как он всегда сам делал:

— Всё пройдёт. Надо только «родину любить».

Его мальчик со скорбным и торжественным видом подвёл Пал Палыча к бархатной скамеечке, и Пал Палыч, несколько с непривычки и от волнения замешкавшись, покорно лёг на неё, сняв штаны. Невольно он вздрогнул, прямо на него надвинулось его же невероятно искажённое огромное лицо, отражённое в кривом увеличительном зеркале, которое он сам поставил, чтобы лучше видеть, насколько искренне любят родину его воспитанники. Теперь в это зеркало ему было видно, как его мальчик достаёт обломок швабры, той самой, из университетской подсобки, (он передал её его мальчику как самую главную сакральную регалию высшей власти). Его мальчик очень серьёзно и ответственно примерился, аккуратно пристроился и… «любовь» к родине началась.

Всё было просто замечательно, если не считать того, что он, то ли от нервного напряжения, то ли от неуклюжести (ведь так он любил родину в первый раз) слишком подался вперёд и буквально впечатался в зеркало. Наверное, сказалась скованность, ведь, он ждал наказания, он достоин был наказания, ведь он же подвёл, так получилось…

Но его мальчик, вместо того чтобы наказать, отблагодарил его. Он не сделал больно, он был необыкновенно нежен, заботлив и аккуратен.

Пал Палыча захлестнуло счастье, безумное, безотчётное счастье. Он плакал, он рыдал, он готов был лобызать ноги, пальцы ног его мальчика. Хотелось хоть как-нибудь, хоть так выразить, свою радость, свою благодарность, свою любовь….

Немного кольнуло, когда он выходил из, бывшего совсем ещё недавно его, кабинета. Каким-то невероятным образом все поняли, что там произошло, и как теперь «любят родину». К нему стали на грамм, на миллиграмм холоднее и равнодушнее. Удивительно, но это, казалось, совершенно внешне неуловимое изменение отношения оказалось для него очень ощутимым, как будто его обожгло дыхание лёдяной пустыни отчуждения.

Уже в машине он успокаивал себя тем, что, главное, он по-прежнему «любит родину», ну немножко не так как раньше, но ведь любит, любит, любит…. А значит он в деле. В строю. Его мальчик его не бросил, они по-прежнему вместе, они вместе «любят родину». Ну что поделать, время, неумолимое и безжалостное время — теперь его очередь «родину любить». Могло быть и хуже. Отставка. За такое могла быть и отставка. Его могли бы отстранить, оставить без «любви родины». А так… всё наладится, забудется, пройдёт. Любовь и труд — всё перетрут.

Постепенно он совершенно успокоился и сам удивился, как он просто и спокойно принял свой новый статус, нисколько больше не переживая по поводу своего нового положения. Все его мысли занял грядущий триумф над своей супругой. Наглый выскочка получил таки по заслугам! У слабака не выдержали нервы и он пару раз облажался перед камерой, перед всем светом! Один раз бросился бежать, испугавшись авиаудара, второй раз в нервном тике пожевал свой галстук.

Он был полон решимости заставить свою супругу увидеть этого негодяя в таком виде.

— Давай посмотрим телевизор — предложил он, едва переступив порог, предвкушая скорый триумф.

— Давай — ответила она с какой-то нехорошей усмешкой.

Он, бывало, заставлял её смотреть записи унижения тех, кто ей нравился, когда они, конечно, были в его власти. Поэтому его насторожил её ответ. Обычно приходилось применять силу, даже привязывать к креслу, а тут она спокойно села сама. Это было странно.

Он поставил диск, и на экране повторялось снова и снова — как наглый выскочка бежит, в безумном страхе выглядывает из под тел недоумённых охранников, как в стрессовом забытье жуёт и жуёт свой галстук.

Супруга спокойно и, как казалось, безучастно смотрела эти кадры, которые повторялись снова и снова. Казалось, она могла смотреть и смотреть это вечно. Как будто её это уже совсем не интересовало. Не было ни обычных истерик, ни обвинений его в низости, в подлости…

— Ну, что нравиться? — спросил он, несколько обескураженный.

— Нравиться. А ещё больше мне нравиться вот это кино — она с торжествующей усмешкой переключила канал, и он невольно отшатнулся.

Прямо в экран с силой шмякнулось чьё-то невероятно искажённое в пропорциях лицо. Казалось ещё чуть-чуть, и оно вывалилось бы из телевизора, пробив своим лбом жидкокристаллическую панель. По огромному, в человеческий рост, экрану пошли судороги этого расплющенного урода, настолько вдавленного своей жуткой перекошенной харей в стекло телевизора, что, казалось, его близко посаженные тусклые рыбьи глаза вытекли бы, лопнув от напряжения, если бы не прозрачная стена экрана, в которую они намертво впечатались.

— И что она смотрит? Ужасы какие-то. Извращенка — он хотел уже отвернуться и уйти, но тут он увидел на заднем фоне, за вдавленным в экран уродом, какую-то шевелящуюся над ним бесформенную грыжу, которая была отдалённо похожа, была похожа на….

Да, несмотря на жуткие искажения, которые давала спрятанная за кривым зеркалом камера, это был он, безусловно, он, он и его мальчик, совершенно узнаваемые, хоть и настолько страшные в этом ракурсе, что казались жестоко изуродованными безжалостной вивисекцией абортными плодами каких-то инфернальных мутантов, навечно запечатанные неведомым волшебником в прозрачную банку кунсткамеры.