Некромантка - Дарья Лакман

занималась, дед вернулся. Он был немного сутуловатый, но высокий, с широким разворотом плеч. В свои шестьдесят он был еще крепок и силён. И хоть голова и была уже полностью седая, а на макушке образовалась плешь, глаза были по-прежнему яркие, светлые и живые, цвета зрелой пшеницы. В народе говорили «крепкий ака дуб в роще». Никогда он ни был толстым, скорее кряжистым. На руках его, сквозь толстую и загорелую кожу от долгих лет работы в поле, виднелись вены, и даже мышцы еще не подвели его и не одряхлели. Все местные бабы заглядывались на холостяцкого работягу, что недавно приехал со своей внучкой в их деревню.

— Ну, шо у нас там на вэчере бог послал? — дед снял тяжелый зимний тулуп, оставшись в длинной теплой рубахе, подвязанной кушаком, и стеганых штанах. Не разуваясь, он прошел к печи, пошурудил там кочергой, шумно сопя носом.

— Удалось выменять свеклу на цахар у той тетки, поэтому сегодня булки.

— Хорошо, — смачно причмокнул дед, присаживаясь за крепкий стол у окна. Да, изба была небольшая, но добротная, с отдельной кухней и двумя небольшими комнатами.

Девчонка принялась выставлять на стол тарелки с ужином: вареная репа, жареный лук, молоко и главное блюдо несколько печеных сдобных булок, посыпанных сахаром.

— Снегу навалило, шо цельные горы. И на заутра работы осталось много.

— Могу помочь, а?

— Не, сиди дома. Варгань. Сам управлюсь.

При неярком свете пары лучин они неспешно ужинали. Девчонка рассказывала, как днем ходила на рынок и слышала разные сплетни от женщин, а дед слегка ворчливо поддакивал, уплетая репу, иногда кивал и улыбался, утирая молоко с усов.

— Ну, ка, обожди, — дед приподнял ладонь, останавливая поток слов внучки. Выпрямился, заглядывая в мутное стекло небольшого окошка, и стал прислушиваться.

— Шо такое, де?

Он ничего не ответил, тревожно пожевав широкую нижнюю губу. Дед поднялся изо стола и вышел, даже не накинув тулуп. Девчонка заинтересовано тоже стала глядеть в окно, пытаясь разглядеть, что же там увидел дед. Она увидела много движущихся пятен света. Факелы.

Насторожившись, девочка вылезла из-за стола, накинула растянувшуюся вязаную шаль и пошла следом за дедом, но даже не успела выйти из сенцов, как дед вернулся, раскрасневшийся и очень взволнованный.

— Одевайся. Да поживей.

— Шо случилось, де?

Дед глянул на нее, нервничая, взял вилы, стоящие в сенцах.

— Запрись.

И снова вышел. Сердце у девочки зачастило, зрачки сузились, она явственно видела сквозь закрытую дверь, как у калитки столпилась куча народу. Среди них были и хорошо знакомые женщины с базара, и совсем не знакомые еще люди с деревни, их соседи. Мужчины и женщины, хотя последних было заметно меньше. Некоторые держали факелы, разбавляя вечерние сумерки жарким пылом.

Перед калиткой с вилами, словно страж, стоял ее дедушка. Он говорил с несколькими мужчинами из толпы. Девочка все это время стояла, как завороженная, смотрела в никуда пустым взглядом, тяжело дыша. В сенцах было холодно, но на лбу выступил пот.

Говорили они не долго. Все завертелось быстро и стремительно. Калитка распахнулась, и сразу двое мужиков навалились на деда, он не успел замахнуться вилами.

Девочка резко вдохнула, взгляд стал осмысленным, а картинка исчезла. Перед ней вновь оказалась входная дверь в темных сенцах. Она заметалась по ней взглядом, почувствовала холод, но без капли сомнений кинулась на выход. Прямо босиком.

Она распахнула дверь и выбежала на улицу. Все дрожало перед глазами.

— Отпустите его!

— Хуатайте ее!

Несколько людей удерживали старика на снегу, но он боролся, пытался встать. Девочка подбежала к ним, попыталась стащить одного крепко сбитого мужика в тулупе, вывернутом на изнанку.

— Беги! — хрипел дед из-под тел односельчан.

Девочка не успела ничего сделать, как ее схватили несколько крепких рук, а по голове стукнул чей-то кулак.

Очнулась она, чувствуя, как голова вот-вот лопнет. Перед глазами все плыло и качалось, но через минуту она поняла, что ее несут на плече. Было холодно. Она так и осталась в домашней длинной рубахе и свободных штанах босиком. Шаль свалилась еще у дома. В живот больно упиралось чье-то острое плечо.

Девочка осмотрелась сквозь боль в голове. Вокруг шагали люди в тишине. Толпа молчала. Скрипел лишь снег, не одобряя их действия.

— Куды вы меня тащите?

Девочка попыталась слезть, но гудящая голова мешала ловко двигаться.

— Отпустите. Где деда? Что вы сделали с ним?

Она начала плакать, звать на помощь, брыкаться и кричать. Ее единственный голос раздавался по округе жутким звоном. Толпа молчала. Одна из женщин не выдержала, зарыдав, она бросилась вон из толпы в обратный путь, в деревню. Девочка кричала и умоляла, но люди остались равнодушны к ее просьбам. На нее боялись смотреть, зато она их разглядеть сумела. Она запомнила всех, до кого дотянулся взгляд. Даже так, вися вниз головой, она запомнила.

Ни рыдания, ни просьбы, ни мольбы, ни проклятия не остановили упорно шагающих людей в одежде, вывернутой наизнанку. Они поднялись из своей маленькой долины, на дне которой расположилось озеро и деревня рядом с ним, вверх на холм. Миновали маленький подлесок с молоденькими елями и тонкими соснами. Идти пришлось не очень долго, подлесок перешел в полноценный лес, где ели стояли одна к одной, по-сестрински переплетая свои мохнатые лапы. Вечерний свет едва мог пробиться сквозь плотную завесу еловых ветвей.

Девочку сняли с плеча, поставив в снег у толстого ствола высокой старой ели.

— Прошу, не надо, умоляю, отпустите! Ради боженьки нашего! Пожалуйста!

Но мужчина с суровым лицом и несчастным, жестким взглядом лишь, молча, привязывал ее руки к самой нижней ветке, что располагалась на высоте вытянутой руки этого самого мужика. Он привязал, не глядя ей в глаза, и отошел. Как только он это сделал, толпа суетливо стала складывать к ее ногам какие-то вещи, корзины с едой, домашний скарб и даже оружие и инструменты.

— Что вы делаете? Перестаньте! Отпустите!

Но люди ушли. Ушли, оставив ее одну, забрали свет факелов и тепло своих тел. Остался только холод, тишина и притоптанный снег вокруг старой ели.

Холод пронизывал до самых костей. Ветер в лес не добирался своей мощью, он лишь ласкал макушки елей наверху. Они ворчливо шумели ему в ответ, стряхивая острые снежинки себе «под ноги». Большинство жгучих маленьких кристалликов оставались на широких лапах сверху, но были и такие, что долетали вниз, впиваясь маленькими точками в кожу рук и лица. Тонкий хиус иногда забирался под рубаху, холодя живот и разгоняя тепло тела. А ткань штанов и вовсе не могла его остановить, поэтому он нагло шарил своими