Сталин. Красный «царь» (сборник) - Тони Клифф

Вместо того чтобы открыто признать, что в СССР господствуют еще буржуазные нормы труда и распределения, авторы конституции перерезали целостный коммунистический принцип пополам, отложили вторую половину на неопределенное будущее, объявили первую половину уже осуществленной, механически присоединили к ней капиталистическую норму сдельщины, назвали все вместе «принципом социализма» и на этой фальши воздвигли здание конституции!

Наибольшее практическое значение в экономической сфере получит, несомненно, статья 10, которая, в отличие от большинства других статей, достаточно ясна и имеет задачей обеспечить от посягательств самой бюрократии личную собственность граждан на предметы домашнего хозяйства, потребления, удобства и обихода. За вычетом «домашнего хозяйства» собственность такого рода, очищенная от облипающей ее психологии жадности и зависти, не только сохранится при коммунизме, но получит при нем небывалое развитие. Дозволительно, правда, сомневаться, чтоб человек высокой культуры захотел обременять себя мусором роскоши. Но он не откажется ни от одного из завоеваний комфорта. В обеспечении жизненных удобств для всех и состоит ближайшая задача коммунизма. В Советском Союзе вопрос о личной собственности стоит, однако, пока еще не в коммунистическом, а в мелкобуржуазном аспекте. Личная собственность крестьян и «незнатного» городского люда составляет объект возмутительного произвола со стороны бюрократии, которая, на низших звеньях, именно такими способами обеспечивает нередко свой собственный относительный комфорт. Рост благосостояния страны позволяет ныне отказаться от захватов личного имущества и даже побуждает ограждать его накопление, как стимул к повышению производительности труда. Вместе с тем, и это немаловажно, охранение законом избы, коровы и домашнего скарба крестьянина, рабочего или служащего легализует особняк бюрократа, его дачу, его автомобиль и все прочие «предметы личного потребления и удобства», которые он присвоил себе на основе социалистического принципа: «от каждого – по способностям, каждому – по труду». Автомобиль бюрократа новый основной закон оградит, во всяком случае, прочнее, чем телегу крестьянина.

Советы и демократия

В области политической отличием новой конституции от старой является возвращение от советской системы выборов по классовым и производственным группировкам к системе буржуазной демократии, базирующейся на так называемом «всеобщем, равном и прямом» голосовании атомизированного населения. Дело идет, короче говоря, о юридической ликвидации диктатуры пролетариата. Где нет капиталистов, там нет и пролетариата, разъясняют творцы новой конституции, а следовательно, и самое государство из пролетарского становится народным. Это рассуждение, при всей своей внешней соблазнительности, либо запоздало на 19 лет, либо забегает на многие годы вперед. Экспроприировав капиталистов, пролетариат действительно приступил к своей собственной ликвидации как класса. Но от ликвидации в принципе до действительного растворения в обществе остается тем более длительный путь, чем дольше новому государству приходится выполнять черную работу капитализма. Советский пролетариат все еще существует как класс глубоко отличный от крестьянства, технической интеллигенции и бюрократии; более того, как единственный класс, до конца заинтересованный в победе социализма. Между тем новая конституция хочет растворить его политически в «нации» задолго до того, как он растворился анатомически в обществе.

Правда, после некоторых колебаний реформаторы решили по-прежнему именовать государство советским. Но это лишь грубая политическая подстановка, продиктованная теми же соображениями, в силу которых империя Наполеона продолжала именоваться республикой. Советы, по самой сути своей, суть органы классового государства и не могут быть ничем иным. Демократически выбранные органы местного самоуправления суть муниципалитеты, думы, земства, все, что угодно, но не советы. Общегосударственное законодательное учреждение на основе демократической формулы есть запоздалый парламент (вернее, его карикатура), но ни в каком случае не верховный орган советов. Пытаясь прикрыться историческим авторитетом советской системы, реформаторы лишь показали, что то принципиально новое направление, какое они дают государственной жизни, не смеет еще выступать под собственным именем.

Само по себе уравнение политических прав рабочих и крестьян может и не нарушить социальной природы государства, если влияние пролетариата на деревню достаточно обеспечено общим состоянием хозяйства и культуры. В эту сторону должно, несомненно, вести развитие социализма. Но если пролетариат, оставаясь меньшинством народа, действительно перестает нуждаться в политических преимуществах для обеспеченья социалистического курса общественной жизни, значит, самая потребность в государственном принуждении сходит на нет, уступая место культурной дисциплине. Отмене избирательного неравенства должно было бы в таком случае предшествовать явное и очевидное ослабление принудительных функций государства. Об этом, однако, нет и речи ни в новой конституции, ни, что важнее, в жизни.

Правда, новая хартия «гарантирует» гражданам так называемые «свободы» – слова, печати, собраний, уличных шествий. Но каждая из этих гарантий имеет форму тяжелого намордника или ручных и ножных кандалов. Свобода печати означает сохранение свирепой предварительной цензуры, цепи которой сходятся в секретариате никем не избранного ЦК. Свобода византийских похвал «гарантирована», конечно, полностью. Зато многочисленные статьи, речи и письма Ленина, кончая его «Завещанием», и при новой конституции останутся под запретом только потому, что гладят против шерсти нынешних вождей. Что же говорить в таком случае о других авторах? Грубое и невежественное командование над наукой, литературой и искусством сохраняется целиком. «Свобода собраний» будет и впредь означать обязанность известных групп населения являться на собрания, созываемые властью, для вынесения заранее составленных решений. При новой конституции, как и при старой, сотни иностранных коммунистов, доверившихся советскому «праву убежища», останутся в тюрьмах и концентрационных лагерях за преступления против догмата непогрешимости. В отношении «свобод» все остается по старому: советская печать даже не пытается сеять на этот счет иллюзии. Наоборот, главной целью конституционной реформы провозглашается «дальнейшее укрепление диктатуры». Чьей диктатуры и над кем?

Как мы уже слышали, почву для политического равенства подготовило упразднение классовых противоречий. Дело идет не о классовой, а о «народной» диктатуре. Но когда носителем диктатуры становится освободившийся от классовых противоположностей народ, это не может означать ничего другого, как растворение диктатуры в социалистическом обществе, и прежде всего – ликвидацию бюрократии. Так учит марксистская доктрина. Может быть, она ошиблась? Но сами авторы конституции ссылаются, хотя и очень осторожно, на написанную Лениным программу партии. Вот что там на самом деле сказано: «…лишение политических прав и какие бы то ни было ограничения свободы необходимы исключительно в качестве временных мер… По мере того, как будет исчезать объективная возможность эксплуатации человека человеком, будет исчезать и необходимость в этих временных мерах…». Отказ от «лишения политических прав» нерасторжимо связывается, таким образом, с отменой «каких бы то ни было ограничений свободы». Вступление в социалистическое общество характеризуется не тем только, что крестьяне уравниваются с рабочими и что возвращаются политические права нескольким процентам граждан буржуазного происхождения, а прежде всего тем, что устанавливается действительная свобода для всех 100% населения. С упразднением классов отмирает не только бюрократия, не только диктатура, но и самое государство. Пусть, однако, кто-нибудь попробует заикнуться на этот счет: ГПУ найдет в новой конституции достаточную опору, чтоб отправить безрассудного в один из многочисленных концентрационных лагерей. Классы уничтожены, от советов сохраняется лишь имя, но бюрократия остается. Равенство прав рабочих и крестьян означает фактически равенство их бесправия перед бюрократией.