Октябрьская страна (The October Country), 1955 - Рэй Бредбери

Учительница написала что-то на листке бумаги.

– Передай это матери. Здесь написано, что каждый день ты должен иметь свое личное время – не меньше двух часов,- которое ты можешь проводить где и как тебе вздумается. Где угодно. Но только не там. Ты понял?

– Да. – Эдвин вытер лицо. – Но…

– Продолжай, продолжай.

– Скажите, мама меня обманывает, когда говорит, что там полно Тварей?

– Посмотри мне в глаза, Эдвин! Я всегда была твоим другом. Я никогда не била тебя – в отличие от матери, которой, наверное, приходилось изредка это делать. Но так или иначе, и я, и она хотим помочь тебе вырасти. Вырасти и не погибнуть – как в свое время погиб наш Бог.

Учительница поднялась, и капюшон слегка сдвинулся с ее лица, так что при свете пламени стали отчетливо видны его черты. Коварный огонь тут же впился в каждую из множества глубоких и мелких морщинок.

У Эдвина перехватило дыхание. Сердце бешено застучало.

– Огонь!

Учительница замерла.

– Огонь! – Он бросил взгляд на огонь, а затем перевел его на лицо Учительницы. Капюшон дернулся под этим взглядом, и лицо снова потонуло в темноте. – Ваше лицо… – цепенея, проговорил Эдвин. – Вы похожи на маму!

Проворно подбежав к полкам. Учительница выхватила книгу и, обращаясь к корешкам книг, пропела высоким будничным голосом:

– Женщины часто похожи между собой! Забудем об этом! Вот, вот! – Она протянула ему книгу. – Читай первую главу! Читай дневник!

Он взял книгу, но не почувствовал в руках ее веса. Яркий огонь с гуденьем полыхал в камине, уносясь в дымоход.

Когда Эдвин начал читать. Учительница снова устроилась в кресле и притихла. Постепенно она совсем успокоилась, и только серый капюшон медленно кивал в такт чтению.

На золотых тисненых переплетах играли отблески пламени. Читая, Эдвин на самом деле думал о них – об этих книгах, из которых местами были вырезаны бритвой страницы, выцарапаны строчки или вырваны рисунки. Кожаные пасти некоторых книг были заклеены, как будто им не давали говорить. На другие были надеты бронзовые застежки – словно намордники на бешеных псов. Вот о чем он думал, пока его губы сами собой произносили слова.

– Вначале был Бог. Который создал Вселенную и Миры внутри Вселенной, Континенты внутри Миров, и Страны внутри Континентов… Разумом и руками сотворил он себе возлюбленную жену и дитя… Дитя, которое потом тоже станет Богом…

Учительница медленно кивала головой. Огонь в камине сначала горел, а потом превратился в тлеющие угли. Эдвин все читал и читал…

Съехав по перилам, Эдвин ворвался в гостиную.

– Ма! Ма!

Тяжело дыша (словно после быстрой ходьбы), мать лежала в пухлом бордовом кресле.

– Ма, ты же вся мокрая!

– Неужели? – спросила она таким тоном, будто это из-за него ей пришлось сносить лишения. – Ну да, да. – Она глубоко и шумно вздохнула. Затем взяла его руки в свои и по очереди их поцеловала. – А теперь вот что: у меня для тебя есть сюрприз! – сказала она, заговорщицки вытаращив на него глаза. – Знаешь, что будет завтра? Ни за что не догадаешься! Твой день рождения!

– Но прошло же только десять месяцев!

– И все равно – завтра! Помнишь, я тебе говорила, что на свете случаются чудеса? А если я что-нибудь говорю, то это так и есть, мой мальчик.

Она засмеялась.

– И мы откроем еще одну секретную комнату? – изумился он.

– Ну да, четырнадцатую! А в следующем году – пятнадцатую, потом – шестнадцатую и так до тех пор, пока тебе не исполнится двадцать один. Да-да, Эдвин! И тогда мы откроем тебе тройную дверь в самую важную комнату, и ты станешь Хозяином, Отцом, Богом, Правителем всей Вселенной!

– Ура! – воскликнул Эдвин. И еще раз: – Ура!

После этого он подбросил в воздух свои книжки, и те разлетелись, хлопая страницами, как стайка вспугнутых голубей. Эдвин захохотал. Мама засмеялась тоже… Но книги быстро упали и будто придавили смех. Тогда Эдвин снова бросился вниз по перилам, оглашая лестницу воплями.

Мать стояла внизу, у подножия, и ждала его с широко распростертыми объятиями.

Эдвин лежал на освещенной лунным светом кровати и задумчиво вертел в руках Попрыгунчика. Он даже не видел его – пальцы двигались на ощупь. Крышка все не открывалась.

Надо же, завтра у него день рождения. Но почему? Что, он так уж хорошо себя вел? Да нет. Почему же тогда день рождения будет раньше?

Потому что все… как бы это сказать… всполошилось? Ничего не понять, не разобрать – словно все время темнота и этот мерцающий лунный свет. И у матери такой странный вид – будто невидимая снежная вуаль на лице. Наверное, для нее этот праздник тоже вроде спасения,

– Теперь, – сказал Эдвин, обращаясь к потолку, – все мои дни рождения пойдут быстрее. Это уж наверняка. Мама так смеялась вместе со мной, и глаза у нее так блестели…

Интересно, а пригласят ли на праздник Учительницу? Скорее всего, нет. Ведь мама и Учительница даже не знакомы. "Но почему?" – спрашивал Эдвин. "А вот потому", – отвечала мама. "А вы разве не хотите познакомиться с моей мамой. Учительница?" "Как-нибудь потом… – почти шепотом отвечала та – словно сдувала с губ невидимую паутину. – Как-нибудь… потом…"

А куда же Учительница уходит на ночь? Может, она проходит сквозь все тайные горные пределы и поднимается наверх, к самой луне, где только пыльные, никому не нужные канделябры? А может, она идет ночью за деревья, которые растут за другими деревьями – теми, которые растут еще за другими деревьями? Ну нет, это уж вряд ли!

Вспотевшие пальцы продолжали вертеть игрушку.

А в прошлом году – когда начались всякие непонятности… Тогда ведь мама тоже передвинула день рождения на несколько месяцев назад. Да-да-да, так оно и было.

Лучше подумать о чем-нибудь другом. Например, о Боге. О Боге, который выстроил погруженный в вечную ночь подвал и залитую солнцем мансарду – и все остальное, что лежит между ними. О Боге, который погиб, раздавленный страшным жуком – там, за стеной. Наверное, все Миры тогда содрогнулись!

Эдвин поднес Попрыгунчика к самому носу и зашептал под крышку:

– Эй! Привет! Привет, привет…

Никакого ответа – только напряженное молчание сдавленной пружины.

Нет уж, хватит! Все равно я тебя вытащу. Погоди только, немножко погоди. Может, это и больно – но по-другому никак не получается. Сейчас…

Эдвин вылез из кровати и подошел к окну. Высунувшись чуть ли не по пояс, он посмотрел вниз, на мерцающую в лунном свете мраморную дорожку. Затем поднял коробку высоко над головой… Он сжимал ее так крепко, что занемели пальцы, а по ребрам, щекоча, сбежала струйка пота. Наконец, с криком разжав руку, Эдвин выбросил шкатулку из окна. Было видно, как она, кувыркаясь, полетела вниз – и летела долго-долго, пока наконец не ударилась о мраморный тротуар.