Сосед будет сверху - Ксюша Левина

Я закатываю глаза, а он рычит.

— Не перебивай! — Его палец угрожающе мелькает перед носом. — У меня было много женщин, но на всех этих женщин у меня стоял только член. А на тебя встает сердце, сечешь?

Я уже вроде как секу, но прилив адреналина все еще шарашит в разные стороны, так что просто киваю.

— Я когда тебя вижу, — он говорит со мной медленно, как с умственно-отсталой, — у меня вот тут екает, — и тычет себя в грудь. — А вот тут все в узел скручивает, — теперь в живот, — и это не гастрит и не кишечные колики.

Я киваю еще раз, готовая слушать и слушать, пусть только продолжает.

— Когда ты на моей кухне танцуешь, я не просто хочу тебя, я умиляюсь. Умиляюсь, блять! А когда вижу тебя утром спящей в моей кровати, не хочу, чтобы ты уходила. Никогда. Поняла? Кивни, если поняла.

Киваю и против воли начинаю опять рыдать и смеяться.

— Ты гребаная единственная, смекаешь?

— Как ты… как п-п-понял?

— Вот молчала же, и все было хорошо, — усмехается он, стукнув себя по лбу. — Я тебе говорил, дурочка. Когда встретишь ту самую, все поймешь. Ее не ищут, баб не перебирают, среди них той самой не будет. Единственная — это когда вот так... Это когда ты.

Дантес гладит мои щеки, убирает прилипшие волосы с лица. Я еще плачу, но даже сквозь слезы вижу в его взгляде какое-то обожание. Черт возьми, я ведь и раньше его видела! Почему не придавала значения?

— А я думала… — вытираю слезы и вздыхаю. — Я думала, у тебя дети... Маша сказала, что, когда забеременела, твой отец был п-против...

— И все это ты узнала за две поездки в лифте? Ну вы, блин, даете, — усмехается Дантес. — Конечно мой отец был против, он еще тот тип. Маша — дочь мамы от первого брака. Он хоть и воспитывал Машку с двухмесячного возраста, но отцом ей так и не стал. Да он рвал и метал, когда она без мужика собралась двойню рожать. Хрен этот ее, Костров, так и не женился на ней до рождения детей — они остались Дантесами. Потом Машка с этим придурком все-таки зарегистрировались, месяц пожили вместе и разошлись — бытовуха его душила, видите ли. Вот и все. Отец мой так и не принял сей факт. Условия поставил, из дома ее выгнал. Ну я следом ушел — тогда же и дед умер. Говорю тебе, сложные были времена.

— Но ты ведь говорил, что е-единственный сын...

— Ну Маша моим родителям и не сын, она им дочь, Пушкина!

— Почему ты не рассказывал обо всем этом?

— А ты и не спрашивала. Знаешь ли очень трудно предположить, что твоя девушка примет сестру за любовницу. Я-то Машу всю жизнь знаю, с моей стороны ты себя очень странно вела.

— Да блин! Ну как так?

Я трясу руками у него перед лицом, поражаясь всей абсурдности ситуации, в которую сама же себя загнала.

— Да не знаю! Я вообще особо ни с кем таким не делился никогда. У меня, знаешь ли, не было раньше серьезных отношений!

— А бабки говорят, что это твои дети, — все равно бурчу я.

— Говорят, в Рязани пироги с глазами. Их едят, а они глядят.

Бог мой, что?

Я хохочу, и Дантес хохочет. Мы надрываем животы и почему-то держимся за руки. И это до жути мило.

— А Робертовне ты сказал, что твой ребенок...

— Ну конечно они мои! — Он закатывает глаза и цокает. — А как мне еще звать, если я воспитываю их вместо папаши? Сопли им вытираю? Конечно же они мои! Бабки в подъезде думают что я папаша? Серьёзно? “Дядя Саша” их не смущает?

И я снова смеюсь. С облегчением, звонко. После того, что я успела себе навыдумывать, у меня внутри все поет! В голове на повторе эхо его слов.

— Скажи еще раз? — шепчу я ему, наклонившись ближе и задев носом его нос.

— Что? Что это мои дети? Так и быть. Это... мои... дети... — шепчет он мне почти в рот и получает подзатыльник.

— Не-ет! Ну скажи, что любишь.

— Я люблю тебя, — спокойно повторяет он, а в груди от его слов сладко ноет, — долбанутая.

Я стойко игнорирую оскорбления.

— Еще раз, — меня не остановить.

— Люблю тебя. — Он сам тянется и мягко целует меня в губы.

— Ага, еще скажи.

— Люблю тебя, — целует почти по-настоящему, касаясь языком моих губ.

— Люблю тебя, — повторяет уже без подсказки.

— Люблю тебя, — запрокидывает мою голову и придерживает за затылок, чтобы не вырвалась.

— Люб-лю те-бя…

— Очень за вас рада, — слышу я смущенный голос Маши где-то над нами и резко открываю глаза, — но там трындец.

Я пытаюсь задрать голову, но Дантес меня не отпускает, поэтому поднимаю только взгляд и наконец отрываюсь от его губ.

— Мне неловко прерывать…

— Маш! — подает голос Дантес.

— Там Александр Сергеевич и Эмма Робертовна немного повздорили. Ее племянник чуть было не подрался с журналистом, а еще ходит уверенный слух, что ты, Саша, беременна. — Я сглатываю, промотав сей прекрасный вечер в голове, но вида не подаю. — Мероприятие уже не спасти, конечно, но... можно я тут постою? А то там очень шумно.

— И мы, и мы! — наперебой звучат детские голоса где-то рядом.

Дантес отрывается от меня и смотрит в глаза своими потемневшими. На его губах застыла улыбка, явно обещающая мне хорошую взбучку за все недомолвки, а руки все еще крепко удерживают рядом с собой. Только никого наше желание уединиться не волнует.

Справа и слева от меня падают Оливия и Лев. Они берут мои ладони в свои и начинают особенно внимательно изучать маникюр.

— Ты милая, — заключает будто бы со знанием дела Лев.

— И красивая, — поддакивает Оливия тонким голоском. — Мне сказали, у тебя будет ребенок от дяди Сашки. Это круто, — она говорит с широкой детской улыбкой, а я не знаю, что ответить.

Эти дети меня обезоруживают.

—