Озорница (Ангел на час) - Тереза Медейрос

Она легла в постель, не раздеваясь, вскоре после того, как грохнула дверь за спиною Джастина, и намеревалась провести в кровати всю оставшуюся жизнь.

Когда пришли горничные, чтобы вынести игрушки и убрать в комнате, девушка лежала, повернувшись лицом к стене. Она не притронулась к чашке с бульоном, который оставили у кровати, и ненадолго встала лишь затем, чтобы снять прилипшее к телу шерстяное платье и переодеться в ночную рубашку, заботливо повешенную на спинку кровати. Несколько часов кряду из-за двери доносились шепот и осторожные шаги на цыпочках, будто у постели тяжелобольной, а потом все затихло.

Эмили села в кровати, обхватив колени, и тяжко задумалась. По щекам медленно стекали непрошеные слезы, на душе было пусто, пусто и страшно одиноко. Конечно, к одиночеству ей не привыкать, одиночество — старый знакомый, с ним довелось коротать долгие зимние вечера в холодной конуре на чердаке пансиона. Однако нынешнюю нестерпимую, нескончаемую боль с былыми переживаниями не сравнить. Как хотелось бы ей сейчас согреться в теплых объятиях! Аннабелла тут помочь не в состоянии.

«Ну почему я так несчастна? Как можно быть несчастной в такой роскоши?» — терзалась Эмили вопросами, на которые не было и не могло быть ответа. Не далее как позавчера она едва не схватила воспаление легких, всю ночь проворочавшись на ледяной садовой скамейке. Тогда можно было лишь мечтать очутиться вдруг на пуховой перине под теплым покрывалом, не говоря уж о грелке в ногах. Да и в камине весело потрескивает уголь, наполняя комнату жаром. Какого рожна еще нужно? Чего не хватает для полного счастья? На что пожаловаться? Разве только на непривычный полог, который при желании можно натянуть над кроватью.

Эмили огляделась, прислушалась, зябко повела плечами. Старый дом жил своей жизнью, поскрипывал и шуршал, вздыхал и посапывал. Все вокруг казалось странным и внушало легкий страх. Но главное, возникло ощущение, что раньше, когда она пребывала в полном одиночестве, ей было во сто крат легче, чем сейчас. Джастин совсем рядом, рукой подать, достаточно крикнуть, и он будет здесь, но делать этого нельзя. Их разделила стена крепче каменной, стена, сложенная из невыполненных обещаний и откровенной лжи.

Эмили вытерла слезы рукавом, немного успокоилась и вдруг услышала звуки музыки — они проникали снизу сквозь толщу пола. Звуки складывались в мелодию, до боли знакомую, щемящую, влекущую. Возникло непреодолимое желание тотчас встать и отправиться на поиски источника чарующей музыки.

«Нет, нет, ни за что, — убеждала себя Эмили, сжав кулаки. — Не могу, не имею права вновь встретиться с Джастином лицом к лицу. Достаточно того, что пришлось пережить, когда я увидела его возле рождественской елки. Еще секунда, и я бы все забыла, простила и бросилась ему на шею».

Отлично причесанный и гладко выбритый, он выглядел лет на десять моложе и был чертовски хорош собой в ладно пошитом костюме, плотно облегавшем грудь и бедра. Улыбался криво, но очень мило, будто предлагал ей свое сердце; словом, смотрелся как праздничный подарок, оставалось только снять блестящую обертку. А Эмили в тот момент чувствовала себя мокрой курицей в платье с чужого плеча и идиотской шляпке, которые навязала ей Дорин. Лишь уязвленная гордость придала ей сил и позволила отвергнуть подарок.

«Конечно, можно во всем винить Джастина, но, когда он презрительно посмотрел на меня так, словно испытывает ко мне отвращение за былые проступки, кажется, впервые в жизни мне сделалось стыдно», — горестно думала Эмили.

Музыка не стихала, действовала на нервы, возбуждала и куда-то звала. Больше терпеть было невозможно. Эмили откинула покрывало, соскочила с кровати, сунула ноги в бархатные домашние туфли, гревшиеся на коврике возле камина, и блаженно пошевелила пальцами, ощутив мягкое нутро. Когда она вышла в коридор, музыка зазвучала громче, заполнив весь огромный дом.

Эмили начала спускаться по длинной витой лестнице и на полпути догадалась, что звуки доносятся из гостиной, расположенной напротив вестибюля. В открытую дверь виднелась большая комната, залитая лунным светом, свободно проникавшим через высокие окна. Почетное место здесь было отведено концертному роялю, за которым сидел Джастин с раскрасневшимся потным лицом. Он снял сюртук и жилет, белая рубашка была расстегнута до пояса, играли мускулы под тонкой тканью, волосы спутались и взлетали над клавишами в такт взмахам рук.

У Эмили подкосились ноги, и она присела на ступеньки, вцепившись в балясину дрогнувшей рукой. Мелодия была до боли знакома. Да, конечно же, это та самая мелодия, которую Джастин сочинил на острове в честь незваной гостьи. Вместе с тем музыка звучала совсем иначе, полным голосом, и Эмили стало стыдно за былую попытку передать эту дивную музыку своим слабым голоском. Джастин играл мастерски, пальцы его извлекали звуки, заставлявшие плакать и смеяться.

Во рту пересохло, Эмили дышала прерывисто, закрыв глаза. Казалось, Джастин слился воедино не с фортепьяно, а с ней, и — аккорд за аккордом — предавался любви. Мелодия достигла апогея, из груди девушки вырвался тяжкий вздох, глаза ее открылись.

Джастин поднял голову и встретился взглядом с Эмили. В его взоре читалась угроза, но пальцы по-прежнему бегали по клавишам.

«Все это время я старался вложить свою страсть в музыку, но на самом деле у меня нет иного желания, кроме желания обладать тобой». Эти слова дошли до сознания Эмили, хотя Джастин не пошевелил губами.

Эмили с усилием оторвала от него взгляд, вскочила на ноги и взлетела вверх по лестнице; она захлопнула и заперла дверь, прыгнула в кровать, позабыв снять комнатные туфли, укрылась с головой покрывалом и зажала уши. Но тщетно: музыка упорно пробивала дорогу в ее сознание, и противиться ей было невозможно.

20

«Когда мы прощались, мне на секунду померещилось, что вижу перед собой женщину, которой ты со временем станешь...»

— Вот как раз то, что нам требуется, сэр, — радостно воскликнул Пенфелд, тыча пальцем в газету, расстеленную на обеденном столе. — Послушайте, что здесь написано. — Он стал читать, поглядывая на Джастина: — «Горничная к услугам госпожи, может быть компаньонкой, прекрасный парикмахер, свободно владеет французским и итальянским языками...»

Наверху упало что-то тяжелое, с потолка посыпалась пыль от штукатурки, послышалось приглушенное проклятие, не нуждавшееся в переводе ни с французского, ни с итальянского.

Джастин грустно посмотрел на пылинки, плававшие в чашке чая, и хмуро спросил: