Пленница - Бренда Джойс

— Ксавье?

Он замер. Какого черта? Что ей здесь нужно?

Блэкуэлл трепетал от ожидания — причем не только телом, но и душою, — в чем с раскаянием признался сам себе. Он неловко встал со стула и обернулся. Александра разматывала закрывавший лицо бурнус.

Меньше всего на свете он желал бы видеть сейчас ее.

— Сколько раз повторять, чтобы вы больше не приходили сюда?!

— Я слышала. Я знаю про бедного юнгу. — Она не сводила с него глаз.

Он вздрогнул. Меньше всего на свете он хотел бы обсуждать гибель Тимми с нею.

Она погладила его по обнаженному плечу.

— Мне очень жаль, — раздался тихий шепот.

Он дернулся, оттолкнул ее руку. Она возбуждала его сверх всякой меры, не делая к тому ни малейших усилий, и он ненавидел ее за это. И ненавидел себя за то, что так легко ловится на крючок.

— О, полноте! Придержите свои театральные штучки для кого-нибудь поглупее, чем я!

— Театральные штучки? — ахнула она. — Черт побери! Я была в ужасе от того, что погиб ребенок! В ужасе! И я представила себе, как вы должны его оплакивать. И пришла, чтобы соболезновать — чтобы утешить вас!

Его глаза застлала алая пелена.

— Вы явились сюда вовсе не для того, чтобы утешить меня, миссис Торнтон!

— Я вас не понимаю, — растерянно заморгала она.

Резко повернувшись, Алекс собралась было уйти, но он заступил ей путь.

— Возможно, я все же нуждаюсь в кое-каких утешениях, Александра…

По тому, как сверкнули ее глаза, было ясно, что она догадалась обо всем.

— Позвольте мне пройти.

— С какой стати?

Она не спускала глаз с его лица, и Ксавье следил за тем, как смягчились вдруг эти черты. Как же она красива!

— Злиться всегда легче, верно? Мужчины обычно злятся, а не плачут.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — растерялся он.

— Расскажи, как это произошло, Ксавье. — Она смело погладила его по щеке.

От этой легкой ласки у него захватило дух.

— Ну, это уж слишком! — рявкнул Блэкуэлл и уже в следующую секунду грубо прижал ее к себе. Ее запоздалый возглас был заглушен его жадными губами.

Он горел желанием наказать ее за то, что посмела заговорить про Тимми, за то, что так дьявольски прекрасна, за то, что снова и снова предавала его. За то, что не была Верой, простой и невинной девушкой-рабыней. Он сжимал ее в объятиях. Он припал к ее губам —

грубо, алчно, он раздвинул их языком, чтобы проникнуть глубже, как можно глубже. Насильно раздвигая ей бедра коленом, он с болезненной остротой ощутил восхитительную мягкость ее тела. И с не менее болезненной остротой он понимал, что впервые позволил себе так грубо обойтись с женщиной.

И оттого ожидал, что она станет сопротивляться. О, он заслужил хорошую взбучку за то, что только что натворил!

Но она не сопротивлялась. Она просто застыла, напрягшись всем телом. Первая волна гнева схлынула, и на смену ей пришло новое, восхитительное наслаждение от того, что он обнимает эту прекрасную женщину. С прямой, изящной осанкой, с чудесными округлыми ягодицами, с удивительно сильными стройными ногами. Ее пышные, мягкие груди прижаты к его груди, а от горячих, пьянящих губ он попросту не в силах оторваться.

Ксавье стало страшно.

И вдруг напряжение покинуло ее тело, и губы ответили на его поцелуй, а бедра прижались к давно напрягшимся, ждавшим любви чреслам.

Он заставил себя отодвинуться. Их взгляды встретились. Он прочел в ее глазах удивление и растерянность. Никто не в силах был заговорить.

Наконец она несмело улыбнулась дрожащими губами и погладила его грудь.

— Не надо останавливаться. Пожалуйста, не сейчас! — шепнула красавица и снова потянулась к его губам.

Но он грубо схватил ее за плечи. Нужно обуздать те дикие страсти, которые каким-то образом едва не вырвались на свободу! Это далось очень непросто. Потому что он и сам не заметил, как успел прижать ее к стене, так, чтобы самому сильнее прижаться к ней. Увидев, что он не намерен отвечать на поцелуй, Алекс заглянула ему в глаза.

— Это должно было случиться, — сказала она.

Его ушей внезапно коснулись обычные звуки, наполнявшие тюремный двор. Перекличка турок-охранников, негромкий говор заключенных. Он заставил себя вспомнить о Тимми.

— Кто же ты такая?

Она вздрогнула, и он почувствовал это.

— Я не шпионка.

Он скрипнул зубами.

— Я хочу, чтобы ты ушла.

— А если я откажусь? — В широко раскрытых глазах мелькнула беспомощность.

Он издевательски рассмеялся, оттолкнул ее и отвернулся. Но Господь свидетель, никогда прежде он не желал так страстно женщину — и не был так несчастен!

— Как я могу доказать тебе свою верность?

Ксавье обернулся и взглянул на нее. В огромных глазах стояли слезы.

— Не стоит беспокоиться, — наконец выговорил он.

Она отерла глаза.

—  — С тобой все хорошо? — настороженно спросил он. Неужели она плачет от обиды? У Ксавье возникло чувство, что эти слезы — не притворство.

— Нет. Со мной совсем не все хорошо. Я пропала.

— Мне очень жаль. — И тут он понял, что говорит это искренне. Ведь несмотря ни на что, она оставалась женщиной — и ни одна женщина на свете не заслуживала такого обращения. — Мне действительно очень жаль.

— Поздно, — ответила она.

— Александра…

— Нет! На щеке блестела слеза. — Я ведь даже не знаю тебя! И понятия не имею, отчего так люблю тебя и хочу тебя! Один несчастный параграф в книге по истории — и вот я превратилась во влюбленную идиотку! Ну, по крайней мере теперь мне ясно, что это вовсе не любовный роман. И что ты — самый обыкновенный самовлюбленный сукин сын, не так ли? По-моему, я ненавижу тебя!

Эти слова испугали Ксавье еще сильнее, чем чувства, которые он испытал, когда обнимал ее. Ему не следовало так переживать, если она отвергнет его. И тем не менее он был в отчаянии.

— Я больше никогда не приду к тебе. Ты разрушил все, что мне дорого. — И она выскочила из душной каморки.

Он не знал, что ответить, просто стоял у порога, глядя ей вслед.

Вот она идет по двору широкими, стремительными, совсем не женскими шагами. Даже в свете факелов было видно, какие яркие рыжие у нее волосы — несколько прядей выскользнуло из-под развязанных концов бурнуса. Ксавье поморщился, охваченный тревогой. Она забыла о своем маскараде, когда выскочила от него. И теперь всем видно ее лицо.

Мурад поспешил к госпоже и первым делом поправил края бурнуса. Блэкуэлл мог поклясться, что сейчас раб отругал Алекс. У него заныло сердце.

И тут капитан увидел, как Алекс приникла к Мураду, спрятав лицо у него на груди. И Мурад заботливо обнял ее. Так они стояли, прижавшись друг к другу. Наверное, она плакала.

Блэкуэлл был противен сам себе. Он виноват, виноват безмерно. А еще он не верил. И ревновал. К смазливому рабу.