Миграции - Шарлотта Макконахи

Я не об этом, видимо, не об этом. Мозг работает стремительно, прокапывается к обрывкам воспоминаний о том, что я слышала от Найла на семинарах, читала в его трудах, в тысяче чертовых статей, которые он об этом написал. За морем Уэдделла и Землей Уилкса всегда пристально наблюдали, потому что именно туда и мигрировали самые разные животные. Теперь нам известно, что ни в одно из этих мест никто больше не добирается: все виды, способные забраться так далеко, вымерли: все, кроме крачек.

Гарриет постоянно твердила: придет время, когда они будут улетать в место поближе и питаться чем-то другим. Найл считал, что они все равно полетят на лед, потому что таков их опыт, они не прекратят, пока останется рыба — или пока они не вымрут.

— Давай направо, — говорю я. — Поворачиваем.

— Зачем? Да на западе ничего!

— Давай, говорю, на запад!

Эннис громко матерится, однако направление меняет, бежит переставлять грот. Путь наш пролегает по океану, полуостров и Южные Шетландские острова остаются слева; возможно, я рехнулась окончательно, возможно, сама мысль, что я способна на такую догадку, — полный бред, возможно, я только что погубила нас обоих.

Морякам случалось пропадать в море Росса. Здесь негде укрыться, спрятаться от непогоды, а в феврале оно замерзает, уже не войдешь и не выйдешь.

Сегодня третье января. Возможно, мы никогда отсюда не выберемся.

Эннис поворачивается ко мне. Без всякой видимой причины ухмыляется и стремительно салютует. Я откликаюсь. Пошло оно все. Чего нет-то?

Потому что мне вдруг приходит в голову, что, если это конец, подлинный и непоправимый, если ты совершаешь миграцию, последнюю не только в твоей жизни, но и в жизни всего твоего вида, раньше останавливаться нельзя. Даже если устал, изголодался, утратил надежду. Нужно двигаться дальше.

Наша стальная яхта, помятая и покореженная, упорно продвигается вдоль антарктического побережья, мы все время таращимся в сияющий простор из снега и льда, боясь даже моргнуть — вдруг что-то пропустим. Погода меняется стремительно. Температура опускается до минус двух. На море волнение. Эннису скучать некогда: приходится обходить плавучие ледяные горы, которые когда-то крепились к суше, а теперь вырвались на свободу. В море они обрушиваются с громким плюхом. Он называет их ворчуньями: любая из них способна нас перевернуть или утопить.

На четвертый день продвижения к западу ветер усиливается до семидесяти пяти узлов, — по словам Энниса, при такой температуре это может оказаться фатальным. Я не могу понять почему и не спрашиваю, но скоро, на шестой день, все выясняется само собой.

На такелаже образуется ледяная корка. Мы мечемся, пытаясь сбивать ее быстрее, чем она нарастает, но дело гиблое, поэтому Эннис ведет нас к берегу. Мы добрались до моря Амундсена, береговая линия здесь не такая неприступная, как в море Росса, так что, может, это наше счастье, что мы не пошли, куда намеревались. Я спускаюсь вниз, начинаю складывать в рюкзак остатки припасов. В кладовых на яхте полно теплого зимнего белья, курток и сапог, теперь они могут оказаться вопросом жизни или смерти. Мне страшно, но что с того? От страха я даже чувствую себя живее.

— Ты что делаешь? — спрашивает меня Эннис. Они сидит на мостике и ставит аварийный радиобуй, то есть посылает радиосигнал, который покажет спасателям наше местоположение. Яхте конец. Дальше она нас не доставит.

— Я пойду пешком, — говорю я. — Жди здесь. Я вернусь.

Будто не слыша, он собирает в рюкзак и свои вещи.

И мы вдвоем выходим на лед.

Двигаться очень тяжело. Я уже довольно давно утратила ощущения в конечностях. При этом здесь теплее, чем было раньше. Всюду теплее, все тает, меняется, гибнет. Возможно, только поэтому мы до сих пор не замерзли насмерть.

Днем мы отдыхаем, закопавшись в снег, а ночью идем, чтобы согреться. Море все время оставляем справа, чтобы потом найти дорогу обратно. Иногда держимся за руки — так меньше ощущается одиночество. Я думаю о тех, кого уже нет: о моей маме и моей дочке, о Грете и Лее — лелея несбыточную надежду, что она не с ними, — и, разумеется, о Найле, о нем — буквально при каждом шаге.

На третий день становится ясно, что Эннис выдохся. Ноги он передвигает совсем медленно и с трудом поддерживает разговор. Мы останавливаемся, опускаемся на холодную поверхность. Я передаю ему банку тушеной фасоли из своего рюкзака, мы молча опустошаем ее, глядя на неподвижный мир вокруг. Вряд ли я смогу идти дальше без него. Не смогу точно, если обнаружу один только лед.

— Зачем ты здесь, Эннис? — спрашиваю я.

Он не отвечает, молча жует, сосредоточившись на нелегком процессе глотания.

А потом — проходит очень много времени — он произносит:

— Не хотел, чтобы ты шла одна.

Грудь у меня сжимается. От его великодушия и любви. Нас с ним связывает любовь, отрицать это невозможно. Я так за это признательна — и за то, что я не одна. Вот так я и сознаю, что любые недомолвки, за которые я до сих пор цеплялась, теперь лишние. В них нет смысла, ведь мы дошли до конца.

— Он умер, — произношу я негромко. — Мой муж. А Эннис откликается:

— Я знаю, лапа.

Медленное вращение мира.

— Мы тут совершенно одни, — бормочу я. — Правда?

Он кивает.

— Их больше нет. — Я убираю пустую банку назад в рюкзак, вместе с двумя нашими вилками. Но подняться не могу. Сил не хватает. — Я почти что была с ним, — говорю я. — Была совсем рядом. Но в самом конце меня там не было.

— Ты была.

— Нет. Я бросала его, снова и снова. Именно это его дух и унесет с собой.

— Чушь собачья.

— Я должна была быть с ним.

— Была. Но он все равно ушел. Все уходят. Всегда.

— Слишком дальняя дорога в одиночестве. — Я зажимаю глаза дрожащими пальцами. — Я его не чувствую.

— Чувствуешь. В противном случае куда ты сейчас идешь?

С этими словами он встает, я встаю тоже, и мы движемся дальше.

Проходит всего пара часов. Я бреду вверх по особенно неприступному склону, переживаю за Энниса, который сильно отстал, оборачиваюсь убедиться, что он все еще движется, потом перевожу взгляд вперед.

И замираю.

Потому что в небе что-то мелькнуло.

Я срываюсь на бег.

Появляются и другие, они кружатся и снижаются, я добираюсь до гребня и…

Ох.

На льду передо мной — сотни полярных крачек. Они попискивают, перекликаются, самочки танцуют в полете рядом с самцами, радуются брачным играм. Их называют морскими ласточками за то, как грациозно