Всем смертям назло - Владислав Титов

Пожалуй, осталось последнее. Как после всех мытарств и перипетий повесть очутилась на редакторском столе журнала "Юность".

Тарас Михайлович Рыбас позвонил вечером, отрекомендовался ответственным секретарем — писательской организации (о существовании которой я до того момента не подозревал), сказал, что прочитал в газете статью обо мне, и предлагал встретиться в помещения отделения Союза писателей, познакомить с местными литераторами и поговорить о предполагаемой публикации повести в журнале. Я принял приглашение и с нетерпением ждал следующего дня и встречи.

"Подумать только! Я мыкаюсь по столичным журналам и издательствам (потому что других не знаю) со своей работой, а рядом, в одном городе живут настоящие, живые писатели, ходят по тем же улицам, ездят в тех же трамваях и автобусах, люди, которые могут посмотреть мой труд и по крайней мере квалифицированно определить, есть ли толк в моей писанине, или все это никому не нужный бред", — думал я той ночью.

Предстоящая встреча пугала и радовала. Скрученная в трубочку рукопись в хозяйственной сумке несла Рита и нетерпеливо теребила меня:

— Слушай, а о чем же мы с ним говорить будем? Это ж писатель!

Мой лоб покрылся испариной, я замедлил шаг (а может, вернуться, отложить на завтра?), но желание внести ясность в наболевший и надоевший, вопрос о возможности публикации повести подстегивало, и мы, робея и надеясь, подходили к зданию областной библиотеки, где в то время в полуподвальном помещении размещалось Луганское областное отделение Союза писателей Украины.

— Ты не бойся! — подбадривала жена. — Да так да, нет так нет!

— Что "да", что "нет"?

— А злиться ни к чему, не звери же там! Обыкновенные люди…

— Ты так думаешь?

— Ну конечно же! Когда мне было лет десять — двенадцать, одна женщина дала мне записку и попросила передать ее Лемешеву, он гастролировал в Ворошиловграде. Я взяла, подошла и передала, и ничего… человек как человек… даже улыбался… разговаривал… конфету мне дал…

— Конфету?

— Конфету.

— Ну да, конечно.

— Слушай, а он старый?

— Кто?

— Ну, этот что звонил тебе.

— А я откуда знаю.

— Слушай…

Не знаю уж как, но Рита открыла дверь, и мы очутились в небольшом полуподвальном кабинете, с тусклым, зарешеченным окном и низким серым потолком. За столом у окна сидел элегантный седой человек с коротко подстриженными седоватыми усами и курил сигарету, вставленную в короткий деревянный мундштук, Рядом с ним, упершись большими руками в стол, грузно стоял крупный мужчина, с широкими, седыми бровями. Седой встал и шагнул к нам навстречу:

— Я с вами вчера говорил?

— Да, — невнятно промямлил я.

— Очень хорошо, очень хорошо, я ждал вас. Проходите, пожалуйста, садитесь.

— Ну-у-у, профессор! — воскликнул бровастый и подошел ко мне, как к старому, хорошо знакомому человеку. — Так не делают! Кто-то охмуряет тебя, а мы ничего не знаем!

— Познакомьтесь, Степан Степанович Бугорков, поэт, — чуть улыбаясь в усы, произнес Тарас Михайлович. — У него свои счеты с киевлянами, поэтому он так непочтительно отзывается о них.

— Не-е-ет, дорогой, тут уж ничего невозможно сделать! — сказал поэт и раскатисто захохотал.

— Степа! Да в том, что ты гениальный поэт с европейской известностью, никто не сомневается. Об этом все знают. Тем более непонятно, зачем тебе с кем-то связываться?

— Это гениально! Аналис темпелис! Я пошел.

Он шагнул к двери и, не попрощавшись, вышел. Тарас Михайлович сел за стол, достал небольшую кожаную сигаретницу и вытянул сигарету.

— Повесть уже отредактирована в журнале?

— Да. Н-нет…

Рита дернула меня за рукав, Рыбас тихо покрякал и прикурил сигарету.

— Видите ли… я забрал ее оттуда…

— Почему? — тихо и, как мне показалось, строго спросил он.

— Видите ли…

Рита опять дернула меня за рукав.

— Они сказали, чтобы я… Нет, они предложили переписать некоторые места и вообще… А я не согласен и опять же…

Рита наступила мне на ногу.

— В общем, я написал письмо, и мне ее вернули, так как не согласен…

— Какой объем рукописи?

— Сто тридцать страниц.

— В каком она сейчас состоянии?

— Она с нами… тут…

Рита дрожащими руками расстегнула постоянно заедающий замок хозяйственной сумки и достала перевязанный ниткой рулон.

— Вы можете оставить ее мне?

— Конечно.

— Тогда давайте условимся так, я прочту рукопись, позвоню вам, и мы встретимся и уже более конкретно поговорим. Хорошо?

— Хорошо.

И опять секунды превратились в минуты, часы в дни, дни в недели. Время не то чтобы остановилось, нет, оно ползло мучительно медленно, словно издеваясь и казня. Неизвестен был тот момент, до которого оно доползет, и что принесет, и как поведет себя дальше. Телефон молчал, и мы боялись подходить к нему. А вдруг в тот момент, когда займем его, позвонит Рыбас? Долгожданный звонок раздался на третий день.

— Владислав Андреевич?

— Да.

— Я жду вас.

— Что он сказал? — допрашивала меня Рита.

— Что он ждет меня.

— И все?

— Все.

— Может, ты не расслышал чего?

— Ну что?.. Пойдем?

— Я не знаю.

— Надо идти…

Шел дождь, мелкий и нудный, без грозы и ветра, бесшумный, ненужный, ничем не пахнущий и бесцветный. Люди были неразговорчивыми и хмурыми. Мы шли неизвестно почему и зачем полдороги пешком по дождю, по мелким лужам. В дверях уже знакомой комнаты нас встретил Степан Степанович и зарокотал густым баском:

— Ну-у-у, профессор! Нельзя такие вещи делать! С тебя причитается. Сейчас тебе Тарас прочтет мораль…

— За что? — как крик о пощаде, вырвалось у меня.

— Это не имеет никакого значения!

— Степа… — укоризненно протянул Рыбас. — Ну что ты как балаболка! Не обращайте внимания. Садитесь. — Он помолчал, чиркнул зажигалкой, прикурил (сигарета была вставлена в длинный, резной мундштук) и, выпустив дым, сказал: — Собственно, задача моя облегчена тем, что я буду с вами говорить не как с начинающим автором, а как с равным, с человеком, несомненно одаренным. Скажу сразу — повесть ваша мне очень понравилась. Подобного в литературе я, по крайней мере, не встречал. Приходится удивляться, почему она до сих пор не дошла до читателя. Вероятно, истории литературы известны подобные случаи нерасторопности издателей. Я думаю, что ошибка должна быть исправлена, и немедленно. В повести есть небольшие стилистические погрешности, некоторые длинноты, но это легко устранимо. Если вы не возражаете, мы немедленно приступим к этому. — Он достал из стеля рукопись, положил на стол и раскрыл. — Я думаю, что первую главу об Иване Кондратьевиче Горюнове следует опустить. Она неестественна и чужеродна.

— Да, — твердо и немедленно согласился я и вмиг почувствовал себя легко и свободно и оттого, что о повести так лестно сказали, и что выбрасывается ненужная, вымученная глава, и что Рыбас сразу увидел это и как бы стал моим единомышленником (значит, этому человеку можно верить!), и то, что сказано все было уверенно и серьезно.

…За короткий срок повесть "Всем смертям назло…" была заново отредактирована и по совету Тараса Михайловича Рыбаса отослана в Москву, в журнал "Юность".

На дворе стоял сентябрь 1966 года…

"Дорогой Владислав! (Простите, что обращаюсь по имени, — вы забыли указать свое отчество.)

Только что — в половине первого ночи — кончил читать рукопись вашей книги и тут же сел писать письмо. Страшно виноват перед вами за некоторую задержку; отдел прозе "Юности" переслал ее мне на заключение в тот момент, когда я был в командировке. На днях я вернулся, сегодня днем начал ее читать и вот только что- закончил. Пишу по самому первому впечатлению — впечатлению скорее читателя, чей критика.

Мое убеждение — его я я выскажу в своем заключении — повесть надо печатать. И именно в "Юности". Это художественный документ большой человеческой силы, написанный ясно, предельно честно и, при всех несовершенствах, талантливо. Именно сегодня он, как никогда, нужен людям. Сегодняшним молодим людям.

"Мысль изреченная есть ложь". Очень трудно говорить слова вам, лично вам, автору этой замечательной вещи. Все, что ни скажешь, будет как-то не так. Единственное, что я все-таки скажу: примите мое глубочайшее человеческое уважение.

Низко кланяюсь вам и вашей жене.

Феликс Кузнецов. Москва, 21 октября 1966 г.".

Телеграмма от 29 октября 1966 года:

"Повесть будем печатать тчк сердечно поздравляем зпт желаем здоровья успехов тчк редактора подыщем тчк Полевой Преображенский Железнов."

"Уважаемый Владислав Андреевич!

Сегодня уходит в набор первый номер журнала "Юность" за 1967 год. Сдаем вашу повесть. Посылаю вам экземпляр — копия посланного в набор.