Польский крест советской контрразведки - Александр Александрович Зданович

сотрудником НКИД Логановским и известную историкам спецслужб операцию против эстонского посла в Москве А. Бирка[518]. Эти факты красноречиво свидетельствуют о том, что Кияковский хоть и являлся начальником отделения КРО ОГПУ, но не представлял собой крупную оперативную величину в советской контрразведке.

Здесь еще раз возвращусь к мысли о том, что в 1920-е гг. структура КРО ОГПУ не в полной мере отвечала требованиям реальной оперативной обстановки и, к сожалению, во многом формировалась под воздействием субъективных факторов. Приведенные выше данные, как представляется, подкрепляют мой вывод.

Возвращаясь к работе польского отделения КРО ОГПУ, напомню о том, что наибольших успехов оно добилось в 1922–1924 гг. и именно в работе по подавлению активности резидентур, действовавших под прикрытием дипломатических и иных представительств. Далее центр тяжести работы 3-го отделения переместился на польскую диаспору, католическое духовенство и кураторство органов госбезопасности Белоруссии и Украины. Конкретно в УССР контролировалась работа не только по консульским и иным представительствам Польши, но и по петлюровскому подполью, тесно связанному с польской разведкой. Что касается работы в Москве, то весь личный состав отделения (за исключением периферийной группы) был задействован в так называемых «альбомных делах». Название это пошло ориентировочно с 1926 г. от постоянно подготавливавшихся альбомов фотографий польских дипломатических документов, которые попадали в руки чекистов в результате проведения специальных оперативно-технических мероприятий. К сожалению, это в основном были политические и экономические отчеты, а не переписка резидентур польской разведки. Такое положение дел приводило к распылению сил и средств советской контрразведки, не давало возможности сконцентрироваться на вскрытии агентурных акций 2-го отдела ПГШ. Особенно ощутимым это стало после отбытия из Москвы двух особо важных агентов ОГПУ – сотрудника посольства Ковалевского и военного атташе Кобылянского. Они получили назначения в другие страны в 1926 и 1927 гг. соответственно. Никакой информации (кроме факта задержания в 1936 г. сотрудника 2-го отдела ПГШ «Альберта Рана») о реальных шпионских делах по польской линии с указанного периода и до начала массовых репрессий мне отыскать не удалось. Отсутствие новых оперативных данных после провала операции «Трест», с одной стороны, и возможность получать политико-экономические сведения по «альбомным делам» – с другой, вносили некоторую успокоенность в умы сотрудников польского отделения и некоторых их начальников.

В этом плане интересны показания чекиста Виктора Осмоловского, долгое время работавшего по польским делам, а с 1936 г. возглавлявшего польское отделение. Он отмечал, что в конце 1920-х гг. неоднократно беседовал с Науиокайтисом и уловил основные идеи последнего. Суть их сводилась примерно к следующему: о Польше и польской разведке сложилось превратное мнение у руководства страны и органов госбезопасности. Необоснованно считалось, что поляки вынашивают агрессивные планы против СССР и ведут тотальную разведку. Само указание на национальность (поляк) становилось синонимом слова шпион. А реальность во многом другая[519]. Такие настроения начальника польского отделения, видимо, стали достоянием не одного Осмоловского. В августе 1930 г. Науиокайтис был освобожден от занимаемой должности и переведен в Минск, где возглавил Контрразведывательный, а затем Особый отдел Полномочного представительства ОГПУ по БССР. В 1933 г. Науиокайтиса вообще перевели на работу в органы милиции, где он и трудился до 1937 г., до своего ареста по подозрению в шпионаже в пользу Польши.

Новым начальником польского отделения стал Семен Фирин. До прихода в органы госбезопасности он длительное время работал за границей по линии военной разведки, в 1924 г. возглавлял резидентуру в Польше[520]. Но никакого опыта контрразведывательной деятельности он не имел. На должности начальника 3-го отделения ОО ОГПУ Фирин долго не задержался – в конце 1930 г. произошел крупный провал по «альбомным делам», и одной из причин его, как выяснилось, стали неграмотные решения самого Фирина. Однако ему удалось переложить вину на подчиненных сотрудников. Как это ни странно, но заместитель председателя ОГПУ Ягода принял решение повысить Фирина и назначить заместителем начальника Особого отдела. Расчет Ягоды был прост: ограничить влияние начальника ОО ОГПУ Ольского – своего оппонента в оперативных вопросах, ориентированного на главу Секретно-оперативного управления ОГПУ Е. Евдокимова. Ничем, кроме бездеятельности и аппаратных склок, Фирин себя не проявил и уже в 1932 г. был назначен начальником Беломорско-Балтийского исправительно-трудового лагеря.

После Фирина начальником польского отделения стал С. Гендин, однако реально польскими делами ведал Сосновский. По настоянию Ягоды, видевшего в Сосновском послушного исполнителя и грамотного руководителя, последнего назначили заместителем начальника Особого отдела ОГПУ. Своим оперативным авторитетом он подавил Гендина, которому оставалось лишь передавать подчиненным указания «свыше». Таким образом, Ягода также, как и ранее Артузов, нарушил категорическое указание Ф. Дзержинского держать Сосновского подальше от польских дел, чтобы не провоцировать слухи как среди оперативных работников ОГПУ-НКВД, так и в кругах польских коммунистов, включая и политэмигрантов. Ведь многие чекисты и руководящие функционеры Компартии Польши и соответствующей секции в ИККИ знали биографию Сосновского, по крайней мере тот факт, что он работал в польской разведке против советской страны и состоял в партии Пилсудского. Аресты отдельных политэмигрантов по подозрению в шпионаже или провокаторской деятельности постепенно усиливали подозрения у некоторых коммунистов-поляков в том, что это – плод фабрикации материалов Сосновским. Дальнейшее развитие событий только подогревало такого рода мнения.

4. Польская линия в крупнейших «легендарных» делах ВЧК-ОГПУ

4.1. Крах «Центра Действия демократии»: разработка «С-1»

В постсоветский период значительно увеличилось количество статей, монографий, кандидатских и докторских диссертаций, посвященных различным вопросам жизни и деятельности эмигрантов «первой волны». Зримо расширился спектр исследуемых тем – изучаются стратегии адаптации их в незнакомых странах, сохранение и развитие культуры, воспитание и образование детей в непривычных условиях, участие в общественной деятельности и многое другое. Однако особое внимание по-прежнему обращается на политическую, а также военную (диверсионно-террористическую) активность различных эмигрантских групп, объединений и союзов. И это понятно. Ведь в подавляющем большинстве случаев эта активность была направлена на ослабление, подрыв и, в конечном итоге, свержение большевистской власти в Советской России-СССР. Результаты усилий эмигрантов в той или иной степени сказывались на внутренней и внешней политике нашей страны, на репрессивных действиях в отношении «бывших людей» и политических противников существовавшей тогда власти.

Задача не допустить осуществления разного рода планов эмигрантов по дестабилизации обстановки в нашей стране и ослаблению роли главенствующей, а затем и единственной партии – РКП(б) – ВКП(б), возлагалась на органы государственной безопасности. Основными подразделениями, реализовывавшими на практике эту задачу, являлись внешняя разведка и контрразведка ВЧК-ОГПУ. Именно поэтому изучение в неразрывной связи деятельности эмиграции и противодействия ей со стороны чекистов стало одной из основных линий исследований для целой группы историков. Обобщенно темы их работ можно обозначить следующим