Чужие деньги - Фридрих Незнанский

А убийство изобретательное, задумался многоопытный Макаревич. И впрямь смахивает на исламский след. Кого же так раздразнил бедняга Зернов? Заранее можно сказать, что здесь замешаны либо пламенные чувства, либо колоссальные деньги. Если не то и другое сразу…

53

Глеб Захарович Плахов считал себя очень хорошим человеком. Нет, конечно, не лишенным отдельных недостатков — ну так все не ангелы! Ему бы побольше твердости характера, а то добрый слишком. Но зато всегда радел о народном благе. Сведения о хищениях народных средств его не смущали: если брал, то не больше, чем другие. Даже меньше. Говорить об этом вслух ни к чему, так ведь и другие не говорят. А если и пришлось дать согласие на отдельные убийства, так ведь убивал только кого надо, попусту кровь не лил. А в целом Глеб Захарович — замечательный губернатор. Побольше бы нам таких чиновников! Как бы это ни показалось странным или смешным, губернатор Приволжска по-детски верил тому образу, который создавала для него собственная пропаганда.

Из вышесказанного следует, что очередной злопыхательский сайт в Интернете, о котором ему доложили в понедельник с утра, не вызвал у него яркой реакции. Пусть клевещут! Собака лает — караван идет. У него другие заботы: необходимо выбить средства на постройку скоростного шоссе Москва — Приволжск. Из суперсовременных материалов, способных противостоять разрушительному действию русских морозов и слякоти. В перспективе такая дорога не только быстро окупится, но и принесет государству много денег. О том, сколько средств вначале попадет в карман самому Глебу Захаровичу, губернатор Плахов дипломатически умалчивал. В нашем правительстве тоже не дураки сидят, на два делить умеют. Правда, чтобы получить эти средства, необходимо провернуть одну комбинацию…

— Глеб Захарович, — согнувшись рядом с ним крючком, пресс-секретарь не отставал. До чего настойчивый! — Глеб Захарович, по-моему, вам необходимо лично ознакомиться с содержанием этого сайта. По-моему, у вас появился новый, неизвестный нам противник.

Плахов поморщился:

— Паша, а может, не сейчас? Сам знаешь, дочка у меня заболела… — Умолчание о причине болезни дочки повисло между ними до такой степени ощутимо, что Глеб Захарович первым не выдержал: — Ну ладно, так и быть, давай сюда свой сайт. Только в распечатанном виде! Сам знаешь, на экран пялиться не терплю, в глазах рябит.

Изгиб спины пресс-секретаря сделался еще подобострастнее, так как ему пришлось спрятать улыбку. Компьютерную безграмотность губернатора Приволжска можно было сравнить только с его же нежеланием учиться чему-то новому. На своей должности Плахов оказался за счет прежнего багажа — подковерных игр, своевременного признания существующей ныне власти и вовремя наворованных средств; но Павлу Антоновичу Серапионову, которого передергивало от начальственного «Паша» (точно крепостного подзывает!), доктору наук в тридцать пять лет, читающему на четырех языках и досконально изучившему тенденции развития экономики, порой грело душу сознание, что за границей Плахов не продержался бы на посту губернатора и двух месяцев… да куда там, просто выпал бы из предвыборной гонки на ранних этапах! Внешне похожий на самого тоненького из гоголевских чиновников, пресс-секретарь Серапионов лелеял в себе бунтаря. Откровенно признаться, он симпатизировал неизвестному автору сайта antiplahov.com: сайт профессионально сделан, легко грузится, оформлен в не отягощающей глаза цветовой гамме. А уж содержание! Однако лучшим ценителем содержания, несомненно, станет губернатор Приволжска.

Глеб Захарович внимательно уставился на первую страницу из стопки распечатанных листов. Читал подробно, едва не шевеля губами. По мере чтения его прочная чугунная шея начала багроветь. Багровость поднималась выше и выше, распространялась по лицу, захватывала лоб. Павел Антонович был не в силах отвести глаза, наслаждаясь редким зрелищем. Постепенно, однако, багровость ударилась в лиловатый оттенок, затем лицо и шея стали откровенно фиолетовыми. Серапионов встревожился: при всей неприязни к начальнику, угробить Плахова не входило в его цели. Не задавая лишних вопросов, он выбежал и вернулся со стаканом воды и серебристой упаковкой, нафаршированной белыми капсулами.

— Что это, Паша? — оторвав оторопелый взгляд от бумаги, простонал Глеб Захарович. Не будучи уверен, относится ли вопрос к сайту или к лекарству, Серапионов решительно вылущил из упаковки одну капсулу и привычно вложил ее начальнику под язык. Тот раскрыл рот, как птенец, также по привычке не сопротивляясь.

— Вот так, сейчас пройдет, сейчас все пройдет, — приговаривал при этом Серапионов тоном доброй нянюшки. — Что вы, Глеб Захарыч, можно ли так волноваться, с вашим-то давлением?

Мертвенный, цвета трупных пятен, фиолетовый цвет побледнел, как ночное небо перед рассветом. Кровь, перераспределившись, живее заструилась по телу. Задвигались, точно на тугих шарнирах, полные руки. Зашевелился во рту язык:

— Танька. Жена моя, Танька, наболтала кому-то. А может, братец ее. Предатели. Как пить дать. Сплошные предатели. Из семьи это исходит. Как, Паша, жить, когда вокруг одни предатели?

— Вы должны ответить, Глеб Захарович, — сказал Серапионов. — Дать объяснения. Опровергнуть. Это серьезно.

Глеб Захарович не отозвался. Он слегка покачивал головой, как китайский болванчик, и сам не замечал и, следовательно, не мог прекратить этих монотонных движений.

— Об источниках благосостояния фирмы «Пластик», принадлежащей вашей жене, — чуть жестче спросил Павел Антонович, — это правда?

Покачивание головой сделалось интенсивнее. При отсутствии словесных подтверждений это следовало растолковать как кивок.

— Тогда ответить следует обязательно.

54

Егора Князева забрали рано утром. Его забрали, оставив Валентине пустой, белый, непомерно увеличенный в размерах день. Словно сию минуту радио приглушенно мурлыкало новости этого часа, за окном моргали слипающимися ресницами фонари, Данька капризничал, пытаясь прикинуться, что он заболел, чтобы не идти в детский сад, Владик вопил, что младший братец увел ручку у него из пенала, Егор раздевался, сидя на постели — вернулся с ночной смены… И тут раздался звонок. Валентина побежала открывать, уверенная, что это принесли бумажку о повышении квартплаты. Почему так рано? Чтобы застать наверняка, чтобы она не могла отвертеться, что не получала. Увидев милицейскую форму, ни слова не вымолвила, просто онемела, лишь посторонилась, чтобы они прошли. Удостоверения рассматривала, ничего не соображая. Почему-то удивилась, что среди ворвавшихся в ее дом нет той милой девушки с украинским певучим выговором, которой она так откровенно рассказала о Питере, навлекая на себя беду.

Не только на себя… Когда они вошли в спальню, Егор сидел на кровати в расстегнутой на груди рубахе, по счастью, в брюках и в одном носке: другой носок он держал в руках. С ним говорили очень вежливо, попросили проехать с ними, чтобы помочь выяснить некоторые обстоятельства. Один из пришедших тщетно показывал документы Егору, который в бумажки не смотрел, предпочитая созерцать, словно впервые увиденную редкость, свой носок. Второй начал методично перетряхивать квартиру, и Валентина, просыпаясь от своего временного бесчувствия, осознала, что одним из предъявленных документов был ордер на обыск. Проверила — точно, он и оказался. Владика отпустили в школу; он разом забыл и о пенале, и о потерянной ручке и. только все оборачивался, будто потерянной ручкой был он сам и остался лежать где-то в дебрях этой враз очужевшей, вздыбленной квартиры. Даня перестал скулить, боясь отвлекать взрослых: происходит что-то опасное и по-взрослому непонятное, где всем не до него, а значит, надо сжаться и терпеть, когда оно закончится и прояснится. Уголком застывшего сердца Валентина испытала благодарность к младшему: стойкий растет человечек!

Егор тем временем все так и сидел, словно на него перекинулось Валентинино оцепенение. Он никого ни о чем не просил, никого не проклинал. Хотя, если честно, имел на это право… Ледяная корка, которая сковала Валентину, пошла глубокими черными трещинами, словно уже наступила весна, из трещин хлынула горячая вода, почему-то соленая, и оказалось, что это слезы. Заливаясь слезами, Валентина опустилась на колени перед Егором, и вынула из рук злосчастный носок, и принялась натягивать его на безжизненную, холодную и волосатую ступню с желтыми обломанными ногтями, и сокрушалась, что у нее не нашлось времени позаботиться, последить, стрижет ли муж ногти, и слезы капали на эти ноги и на носок. Егор заскрипел зубами, словно она стригла ему ногти и вдруг порезала, и свирепо вскочил, наступив ей на руку, и ринулся со слепым бешенством непонятно куда — то ли убегать через все еще раскрытую дверь, то ли прыгать с балкона, и его подхватили, и удержали, и заломили руку. Валентине стало окончательно ясно, что Егора арестовали и сейчас поведут в тюрьму. И вот тогда-то она отбросила свои глупости с носками, и вытерла слезы, и пошла собирать ему теплые вещи, потому что так всегда поступает русская женщина в соответствующей ситуации, потому что она знает, как поступать, когда мужа арестовывают: знает от матери, от бабки, из художественной литературы… просто знает, и все.