Дипломатическая быль. Записки посла во Франции - Юрий Дубинин

Мне стало грустно. Я призывал собеседника в свидетели того, что полученное тогда Мальтой было максимумом возможного.

— Не пойди Гудвилл на смелый шаг, не было бы ничего, ни для Мальты, ни для всех нас.

— Вы спросили меня про посла Гудвилла, я вам рассказал, — заметил собеседник и умолк.

Я остался под сильным впечатлением от услышанного, не раз мысленно возвращался к тому, что случилось с Гудвиллом, старался представить себе его чувства. Он действовал, несомненно, разумно в тех условиях, в которых оказался, и… был за это наказан. Как оценить такой парадокс? Недостаточной осторожностью, психологическим просчетом или, может быть, издержками дипломатической профессии, которая порой обрекает человека на роль заложника всесильных обстоятельств или воли капризного начальника?

При всей остроте дипломатических схваток и драматичности ситуации в ходе Совещания превалировала вера в его успех. Может быть, с этим была связана и забота о том, чтобы загодя собрать кинематографический материал, имея в виду создание в дальнейшем документального фильма о Совещании. Не знаю, где родилась такая идея — в Москве или у А. Г. Ковалева, — но ближе к концу второго этапа Совещания в Женеву на длительное время приехал один из известных кинорежиссеров с тем, чтобы запечатлеть ход дел в их развитии. Как водится, при разработке сценария кто-то тщательно рассчитывал, на кого из участников и в каких обстоятельствах сколько кинопленки использовать, кому сколько экрана отмерить, кого показать крупным планом, кого мельком.

Кинорежиссер был оформлен как сотрудник делегации, что ставило его в привилегированное положение перед собратьями по профессии, позволяя присутствовать на заседаниях, куда кинорепортеры и журналисты не допускались.

В то памятное ночное заседание, которому было суждено стать последним перед встречей в Хельсинки, наш кинорежиссер находился в зале, что я случайно обнаружил во время заседания, скользнув в какой-то момент взглядом по рядам, далеко отстоявшим от мест для советской делегации…

Документальный фильм о Совещании был сработан в кратчайшие сроки. В нем трудно было обойтись без того финального эпизода с предварительным одобрением Заключительного акта, о котором шла речь выше. Эта проблема была решена «творчески». На экране мелькнула чья-то рука с председательским молотком, опустившая этот молоток в последнем ударе в Женеве.

Видимо, заранее задуманный сценарий предусматривал какой-то иной вариант концовки женевского марафона. В жизни случилось иначе. «Ну и что же из этого? — решил кто-то. — Пусть будет хуже для фактов».

Еще один штрих к профессии дипломата.

В московском аэропорту возвращающуюся делегацию встретил А. Ковалев. Он поведал о невероятной толчее в Москве и в МИДе, в частности, вокруг формирования состава делегации для поездки в Хельсинки по случаю подписания там Заключительного акта. Самые ярые противники Общеевропейского совещания, принципиальнейшие из принципиальных в твердости по отношению к Западу, кондовейшие из кондовых в области идеологии, спешили теперь покрасоваться в финской столице, чтобы говорить: «И я там был!» По словам А. Ковалева, ни меня, ни Менделевича в списках не оказалось. Объяснение было простым: «А чего им там делать?» Как будто в Хельсинки вообще у кого-либо была работа, кроме Л. Брежнева, которому надлежало произнести речь и поставить подпись под Заключительным актом. Будем, однако, справедливы: как сказал А. Ковалев, он добился, чтобы в Хельсинки мы с Львом Исаковичем были. Пребывание там было очень кратким, и в один из дней меня пригласил отобедать с ним А. А. Громыко. Значит, не все считали, что нам нечего было там делать.

Отдавал ли себе Л. Брежнев в полной мере отчет в том, что за документ он подписывает в Хельсинки? Смею утверждать, что нет. Я не ставлю вопрос о том, прочитал ли он весь стостраничный текст Заключительного акта. Думаю, что не так много людей, которые действительно проштудировали его от корки до корки. Дело не в этом еще и потому, что строго формально Заключительный акт весьма сбалансированный документ. Рядом со смелыми положениями соседствуют и необходимые противовесы. Так, если в нем сформулирован принцип уважения прав человека и основных свобод, то имеется и принцип невмешательства во внутренние дела. Наряду с принципом нерушимости границ, в нем записан и принцип самоопределения народов и т. д. Однако своим основным содержанием, духом и общей направленностью Заключительный акт провозглашал эпоху открытости государств, подписавших его, и если говорить о перестройке международных отношений, то она началась именно с его разработки и одобрения.

Адекватным ответом на этот брошенный в Хельсинки вызов времени мог быть только поворот в сторону реформ в Советском Союзе. Мы знаем, что этого не произошло. Напротив, руководством Советского Союза была принята оборонительная стратегия в отношении проблем гуманитарного характера, которые приобретали все возрастающее значение для умонастроений людей. Это сказывалось на ведении международных дел. Так, когда при подготовке поездки В. Жискар д’Эстена в СССР осенью того же 1975 года я поставил вопрос о том, чтобы одной из тем разговоров с ним, а также итоговых документов визита, стала тема осуществления Заключительного акта, я получил замечание с лаконичным обоснованием: это не наша повестка дня. В неизмеримо большей степени эта тематика рассматривалась как чуждая внутреннему развитию Советского Союза.

Что же представляла собой вообще политика разрядки? Какого рода явлением она была?

Способна ли она была коренным образом изменить характер отношений между Востоком и Западом, положив конец холодной войне?

Или же представляла собой лишь новую тактику в борьбе между соперничающими группировками?

Примерно такие вопросы лежали в основе дискуссии вокруг политики разрядки после подписания Хельсинкского Заключительного акта.

Это был спор не просто о внешней политике стран. Ответ на возникшие вопросы следовало искать в плоскости готовности и способности наиболее крупных держав мира, и прежде всего Советского Союза и США, к пересмотру всей их стратегической линии поведения, что требовало преобразований с глубокими последствиями для жизни этих стран.

Непримиримые силы в США окрестили Хельсинки новым Мюнхеном, капитуляцией перед Советским Союзом. Они требовали упразднить сам термин «разрядка», поскольку он сбивает с толку.

Люди ортодоксальных настроений у нас исходили из того, что к разрядке и вообще к нормальному общению с миром Советский Союз не готов, не делая при этом вывода даже о том, как к этому следовало бы готовиться…