Фотография с прицелом (сборник) - Виктор Пронин

«Можно допустить, что кто-то задернул штору после всего случившегося, чтобы рабочие, столпившиеся у окна, не мешали следствию».

«Да, пожалуй».

Не услышав больше вопросов от Следователя, Анфертьев вышел из бухгалтерии и направился к заместителю директора Квардакову Борису Борисовичу.

– А! – закричал тот, едва Анфертьев появился в дверях. – Заходи!

– Здравствуй, Борис Борисович, – сдержанно поздоровался Анфертьев.

– Привет! Слушай, я говорил тебе о театре. Берут. Ты понял? Я показал твои снимки, целую папку вывалил. Они ошалели. Они пришли в восторг, ты понял?! Они никогда не видели ничего подобного. Понял? Подобного они не видели. И не увидят. Говорят, эти снимки делал большой мастер своего дела, настоящий художник.

– Это я, что ли? – не то удивился, не то озадачился Анфертьев.

– Ну не я же! – расхохотался Квардаков, и ворс его мохнатого пиджака приподнялся дыбом от нахлынувших чувств. – Сегодня же, понял? Сегодня после обеда мы едем с тобой в театр. Они хотят тебя видеть.

– Думаешь, стоит?

– Да тут и думать нечего! Ты будешь работать в театре, снимать актеров, ездить на гастроли, твои снимки будут печатать газеты и журналы! Глядишь, и меня когда-нибудь тиснешь, а? По старой памяти в знак благодарности. А какая там у них фотолаборатория, слушай! – Квардаков обхватил ладонями лицо и застонал, раскачиваясь из стороны в сторону. – Знаешь, одно время я занимался прыжками, имел успехи… В спорте, понял? Так вот однажды…

– И мы сможем поехать прямо сегодня?

– Сразу после обеда. Сразу. Я освобождаю тебя до конца рабочего дня. Возьмем машину и шуранем.

А пиджак он не снимает, озадаченно подумал Анфертьев. Сегодня холодно, и пиджак не висит, как обычно, на спинке стула. Это плохо. Надо что-то придумать.

Вадим Кузьмич осторожно осмотрелся. Паркетина на месте, никто ее не вогнал в гнездо, не приклеил, стол тот же, ящики, как и прежде, забиты папками, и вряд ли Квардаков обратил внимание на забившиеся в щели надфили, подумаешь, надфили… Если он не снимет пиджак, придется все менять на ходу. Вымазать ему спину известкой и заставить снять пиджак? Пусть он снимет его на минуту и отлучится на десять секунд. И все. Сливай воду. Надо же, похолодало, а батареи еще не включили. Такой пустяк – холодные батареи, и все оказывается под угрозой… Ладно, Борис Борисович, ладно. Договорились. Заметано. Едем в театр. Но с одним условием: до этого ты должен будешь зайти в туалет и помыть руки. Можно это сделать и в рукомойнике возле буфета. Как будет угодно. Это ведь не очень обременительно? А потом пожалуйста, хоть в театр, хоть в цирк… Но, боюсь, после этого тебе и дома оказаться будет весьма сложно…

– Я очень благодарен, – с неожиданной церемонностью произнес Анфертьев и тут же устыдился своих слов, столько было в них надсадной уважительности, а если уж говорить точнее – столько в них откровенной подлости. Но, странное дело, Борис Борисович Квардаков принял эти слова за настоящие и даже растрогался. С повлажневшими глазами он подошел к Анфертьеву и с чувством пожал ему руку.

– Ничего, Вадим, – сказал Квардаков крепнущим голосом. – Пробьемся. Главное – держаться друг друга. Мы еще немного попрыгаем. Должен сказать, что прыжки – далеко не самое худшее в мире занятие.

– А ты долго занимался прыжками? – полюбопытствовал Анфертьев.

– Было дело, – сразу замкнулся Квардаков.

– Ну что ж, будем стараться.

– Стараться?! – с шалым восторгом воскликнул Квардаков. – Стараться мало. Надо рвать и метать. Понял? Рвать и метать!

– Да, наверно, ты прав, – промямлил Анфертьев. – Спасибо, Борис Борисович. Я пойду. Мне надо.

– Вперед без страха и сомнений! – крикнул ему вслед Квардаков слова, услышанные им на каком-то спектакле и запомнившиеся своей бесшабашной удалью.

«Многие свидетели утверждают, что вы были в кабинете Квардакова незадолго до обеда, это верно?» – тут же в коридоре спросил Следователь.

«Наверняка не помню. Но, если они так утверждают, возможно, это и было. Могу назвать вам десяток причин, и по каждой из них я мог заглянуть к Борису Борисовичу. Например, для того, чтобы решить вопрос с альбомом, который мне поручено сделать, чтобы согласовать размеры стенда, его решено установить у проходной. На нем предполагается вывешивать снимки, поощрительные, порицательные… Я мог заглянуть к нему и по личному вопросу».

«Какому?»

«Мне бы не хотелось говорить об этом. Борис Борисович хорошо ко мне относится… Дело в том, что он предложил мне другую работу. Более интересную».

«Вам не показалось, что в день ограбления Квардаков выглядел странно? Может быть, возбужденно, или он был замкнутым, молчаливым?»

«Нет, Борис Борисович всегда ровен с подчиненными. Ничего необычного в его поведении я не заметил. Разве что уже в бухгалтерии, а перед этим в буфете… Но на его месте каждый мог бы потерять самообладание».

«Пожалуй… Знаете, Анфертьев, вы единственный человек, который говорит о Квардакове столь доброжелательно. Чем это можно объяснить?»

«На многих подействовало само событие, и они невольно, сами того не замечая, ищут в Борисе Борисовиче нечто отрицательное. Если бы оказалось, что Квардаков завтра летит в космос, вы не представляете, сколько самых восторженных показаний принесли бы вам те же люди о Квардакове. Мнение людей – понятие растяжимое. Вы ищете преступника, и все включаются в вашу работу. Если бы вы искали героя, начались бы другие игры».

«В столе Квардакова нашли его фотопортреты. Это ваша работа?»

«Моя».

«Как это понимать?»

«Как угодно. Подобные снимки вы можете найти во многих столах заводоуправления».

«Уже нашли. И тут вы правы. Знаете, почему я задаю вам столько вопросов? Только у двух сотрудников заводоуправления была возможность снять оттиски Ключа. У вас – по причине особых отношений с кассиром, мы знаем об этом, включая запорожские похождения, и у Квардакова – это злосчастная история с сумочкой. Но и здесь замешаны вы… Странно, не правда ли?» – Следователь попытался заглянуть Анфертьеву в глаза.

«Нет. Странной выглядит ваша логика, гражданин Следователь. Оттиск Ключа мог сделать каждый сотрудник заводоуправления, знакомый Луниной, сосед или соседка, оттиск мог снять любой посетитель нашей бухгалтерии год, два, три, пять лет назад, пришел, чтобы подписать какую-нибудь бумажку, постоял, рассказал занятную историю, покрутил ключи на пальце, ткнул Ключ в кусок пластилина, зажатый в другой руке, и ушел посвистывая».

«Тоже верно», – вынужден будет согласиться Следователь.

Как ни медленно шло время, оно все-таки шло, и стрелка часов над входной дверью, преодолевая силы всемирного тяготения, неумолимо поднималась к двенадцати. Заглянув в очередной раз в бухгалтерию, Анфертьев увидел, что Светы нет, сумочка ее не висит на спинке стула, а стол убран и безжизнен. Он испугался, вбежал в свою каморку, тут же снова выскочил:

– Где Света?

– Что, прозевал свою Свету? – рассмеялись женщины. – За деньгами поехала.

– Ах да! Опять эти деньги.

Анфертьев присел за стол Светы. Покосился на Сейф. Попытался понять его настроение. Холод. И пренебрежение. Больше ничего не уловил. Откинувшись на спинку стула, коснулся затылком стальной двери. На какой-то миг ему показалось, что Сейф дышит, как в сегодняшнем сне… Дверь выгибалась, потом опадала, снова выпирала…

– Наверно, Света до обеда не вернется, – сказала одна женщина. – И зарплата, и премия…

– Может и успеть, – ответила ей другая.

– Если уж очень повезет.

– Света везучая.

– Ничуть. Просто молодая, верно, Вадим Кузьмич? И красивая, да?

– Вам виднее, – Анфертьев резко поднялся и вышел в коридор, оставив за спиной беззлобный смех.

Тощая рощица играла на солнце бледными стволами. Пройдя по шуршащим листьям к дальней скамейке, Анфертьев сел, захлопнул плащ, сунул руки поглубже в карманы, поднял воротник.

– Так, – проговорил он вслух. – Батареи холодные, Квардаков ходит в пиджаке, Света не успевает к обеду, меня ждут в театре… Неужели все срывается?

– Ничего не срывается, – сказал подошедший человек в сером берете и в плаще с капюшоном. Он сел рядом с Анфертьевым, оставив просвет, чтобы не коснуться его.

Да, дорогой читатель, это был Автор. Не мог он оставить своего героя в столь ответственный момент, в столь трудную минуту, в столь опасный день. Разумеется, Автор не одобрял действия Анфертьева, более того, он искренне осуждал его, но бросить на произвол судьбы… Нет, это было было слишком. Кроме того, Автор отвечал за ту громадную сумму, которую собирался похитить его герой. А кто может предсказать действия человека, который вдруг становится обладателем пятидесяти тысяч рублей? Никто, и даже сам обладатель не сможет внятно ответить, как он поступит через минуту. Он попадает в некое силовое поле, которое начисто лишает его способности поступать разумно, трезво, здраво. Весь мир предстает перед ним в искаженном виде, смещаются обычные понятия, некоторые исчезают вовсе, а вместо них возникает в сознании нечто совершенно непристойное. Ближние могут подумать, что он влюбился, что он пишет стихи, собирается поразить мир чем-то возвышенно прекрасным, а все оказывается куда проще – человек кассу хапнул. Автор заверяет читателя, что все сказанное вовсе не досужий вымысел или домысел, призванный украсить эту страничку, нет, все сказанное зиждется на документальной основе.